Вечером, уложив Настю спать, Елена долго сидела на кухне, глядя на телефон. Нужно было звонить Федьке. Сын, конечно, сам бы набрал, но она знала: он ждёт, когда она объявится. Весь в неё — такой же осторожный, не хочет давить, в чужую душу не лезет.
Настя за стеной вроде затихла. После ужина долго сидела с куклой — просто держала в руках, не играла. Елена предложила почитать сказку, девочка кивнула, слушала внимательно, но в полглаза — всё косилась на дверь, будто ждала, что кто-то войдёт. А когда Елена погасила свет и прикрыла дверь, Настя вдруг сказала:
— А ты долго будешь тут?
— Я всегда тут, — ответила Елена. — Я в соседней комнате.
— Нет, ты вообще... долго будешь? Не уйдёшь?
Елена вернулась, присела на край кровати.
— Я никуда не уйду, маленькая. Это мой дом. Я здесь живу.
— А-а, — протянула Настя и, кажется, успокоилась.
Теперь, сидя на кухне, Елена думала об этом "а-а". Ребёнок проверяет границы. Ищет, насколько можно верить. И как же это правильно — быть здесь, не уходить, не исчезать. Для Насти это, наверное, главное чудо: взрослый, который не сбегает.
Она набрала номер.
Федя ответил после первого гудка, будто ждал.
— Мам! Ну, наконец-то. Я тут места себе не нахожу. Как вы там? Как Настя?
— Нормально, сынок. Всё хорошо. Притираемся потихоньку.
— Рассказывай.
Елена и рассказала. Про тот вечер, как летела по снегу, про Настю в грязном одеяле, про первую ночь с криками, про ванну, про то, как девочка забивается в углы и молчит. Про Марьяну и её сплетни, про нового фельдшера, про витамины.
Федя слушал молча, только в трубке дыхание слышно было — ровное, спокойное, как он сам.
— Мам, ты молодец, — сказал он, когда она закончила. — Я так и знал, что ты справишься.
— Справлюсь ли, — вздохнула Елена. — Тяжело с ней. Она как зверёк дикий, всего боится.
— А ты сама подумай, мам. Она откуда взялась? Там, у этих... — он запнулся, подбирая слово, — у родителей её, наверное, и не гладили никогда, и не жалели. Только били, может. А ты её моешь, кормишь, сказки читаешь. Она отогреется. Дай время.
— Дай время, — повторила Елена. — Твоя правда, Федь. Помню, ты ещё маленький был, вечно меня успокаивал. Помнишь, как мы от отца ушли?
Федя усмехнулся в трубку.
— Помню. Мне пять лет было, а я тебе говорил: "Мам, не плачь, мы сами справимся". Глупый был.
— Не глупый, — сказала Елена. — Умный. Ты всегда умный был.
Она закрыла глаза и увидела его маленького — серьёзного, с насупленными бровями, похожего на воробья. Федька рос не по годам ответственным. В школе учился так, будто от этого жизнь зависела — все пятёрки, грамоты, похвальные листы. Учительница говорила: "Лена, у вас сын золото". А Елена только вздыхала — знала, что это не просто характер, это броня. Он рано понял, что мать одна, что отца нет, и надо держать удар.
В старших классах Федя загорелся небом. Увидел по телевизору передачу про лётчиков и заболел. Достал где-то книги, вырезки, плакат с самолётами над кроватью повесил. Елена поначалу отмахивалась — ну куда, из нашего села да в лётное училище? А он сдал экзамены, прошёл медкомиссию, поступил. И выучился. И стал офицером.
— Ты как там, на службе? — спросила Елена. — Не сильно гоняют?
— Всё нормально, мам. Служба есть служба. Зато небо вижу каждый день. Помнишь, я тебе обещал, что покатаю?
— Обещал, — улыбнулась Елена. — До сих пор жду.
— Дождёшься. Вот выберемся все вместе...
Федя женился в двадцать один. Совсем еще мальчик. Вероника — девушка из хорошей семьи, с педагогическим образованием, работала в школе. Елена сначала переживала: городская, не захочет с деревенской свекровью знаться. А Ника оказалась простая, душевная. Приезжала в гости, помогала по дому, с детьми своими возилась так, что залюбуешься.
Двоих родили. Старшая, Аринка, — мамина радость, хохотушка, вся в кудряшках. И младший, Ванятка, ещё совсем карапуз, трёх лет нет. Елена души в них не чаяла, но видела редко — всё больше по фотографиям да по видео, которое Федя присылал.
— Ты это... — сказала Елена, отгоняя воспоминания. — Вы с Никой если соберётесь приехать, захватите чего из одежды для Насти. Аринкино, из чего выросла уже. А то у нас тут с этим... Сам понимаешь, покупать всё надо, а я в город не выберусь.
— Мам, ну ты чего! — Федя даже обиделся в голосе. — Конечно, привезём. Мы и сами хотели. Ника уже собирает пакет, там и платьица, и кофточки, и бельишко тёплое. Аринка из всего быстро вырастает, вон сколько всего накопила, всё добротное, почти новое. И игрушек положим.
— Спасибо, сынок.
— Да не за что, мам. Считай, не чужая же она нам.
Елена улыбнулась в темноту кухни. Опять эта фраза. Крутится в их семье, как ниточка, всех связывает.
— Ты только это... — Федя замялся. — Ты с документами как? Я наводил справки. Это надолго, мам. Опека, суды, если удочерять решите. И Татьяна эта... Она же мать, у неё права есть, даже если она в тюрьме.
— Знаю, Федь. Пока не думаю об этом. Пусть девочка поживёт, привыкнет. А там видно будет.
— Правильно, — согласился сын. — Не торопись. Мы с Никой подсобим, если что. И деньгами, и советом. Мария тоже подключится, она юрист, в таких делах разбирается.
— Мария... — вздохнула Елена. — А она что говорит?
— Молчит пока, — честно ответил Федя. — Но я знаю её, она сначала переживает внутри, а потом принимает. Ты не думай о ней плохо, мам. Все будет хорошо.
— Вы с Вероникой когда приедете?
— На выходные постараемся. Я позвоню.
— Хорошо, сынок. Спасибо тебе.
— Мам, — Федя помолчал. — Ты только себя береги. Ладно? И Настю береги. Она теперь наша.
— Наша, — повторила Елена.
Положила трубку и долго сидела, глядя в окно на снег. За стеной тихо — Настя спала. А в груди разрасталось тепло: Федька одобрил. Федька сказал "наша". Значит, всё правильно.
Она встала, прошла в детскую, поправила одеяло, укрыла Настю плотнее. Та во сне вздохнула, перевернулась на другой бок и вдруг пробормотала:
— Ма-а-ам...
Елена замерла. Сердце ухнуло и понеслось.
— Что, дочка? — шепнула она.
Но Настя не ответила — спала. Просто слово это вырвалось из самого нутра, как самое нужное, самое главное.
Елена постояла ещё немного, потом вышла, прикрыла дверь. На кухне села и заплакала — тихо, чтобы не разбудить. От счастья, от страха, от надежды.
Федькина правда была простая: семья — это не только кровь. Семья — это те, кто рядом. Кто не уходит. Кто говорит "наша".
***
Федька приехал в субботу утром.
Елена ещё с вечера наводила порядок, хотя в доме и так было чисто. Настя крутилась рядом, наблюдала за ней с тем особенным выражением, которое Елена уже научилась различать: девочка пыталась понять, что происходит, но не спрашивала, боялась.
— Завтра брат твой приедет, Федя, — объяснила Елена, когда Настя в десятый раз заглянула в её комнату. — Помнишь, я рассказывала? Совсем уже взрослый, но он хороший. У него дети есть, Арина и Ваня. Может, когда-нибудь и с ними познакомишься.
Настя кивнула и ушла, но Елена видела: девочка напряглась. Слишком много новых людей, слишком много неожиданностей. Для ребёнка, привыкшего к тому, что взрослые либо бьют, либо не замечают, любое внимание — стресс.
Утром Федька позвонил с дороги:
— Мам, я один. Ника не смогла, у Ванятки температура, слёг. Но она передачу собрала, огромный пакет, я еле в машину запихнул. И Насте привет передавала, и тебе обнимашки.
— Да что ты, Господи, — забеспокоилась Елена. — С Ваняткой-то что?
— Простыл, наверное. Ника сказала, не переживай, скорую вызвали, педиатр придёт. Ты главное Настю готовь к знакомству, а то я тут с подарками, как Дед Мороз, а вдруг испугается.
Елена вздохнула. Испугается — это в точку.
Машину Федька поставил у ворот, и Елена вышла встречать. Настя осталась в доме, но Елена видела в окно, как занавеска в детской колыхнулась — девочка смотрела.
Федька вылез из машины, широко улыбаясь. Крепкий, подтянутый, в камуфляже, с короткой стрижкой — настоящий военный. Елена всегда любовалась сыном, но сегодня особенно: какой же он у неё замечательный.
— Мама! — Он обнял её, приподнял, закружил, как ребенка. — Соскучился!
— Да опусти ты, медведь, — смеялась Елена. — Кости переломаешь. Я ведь уже старая.
— Не старая, — серьёзно сказал Федя, ставя её на землю. — Ты у меня самая молодая и красивая. Ну, показывай, где там наша новая родственница.
Он открыл багажник, и Елена ахнула. Там лежал огромный пакет, туго набитый вещами, и ещё один, поменьше, с игрушками, и коробка конфет, и даже маленький плюшевый заяц в прозрачной упаковке.
— Федь, вы чего? Зачем столько? — всплеснула руками Елена.
— Ника сказала: для девочки ничего не жалко. Тем более для такой. Там и бельё тёплое, и колготки, и платьев несколько, и курточка демисезонная, Аринка носила, но почти новая. И обувь есть, смотри, валенки детские, Ника специально купила, в магазине, не бэушные.
Елена смотрела на всё это богатство и чувствовала, как к глазам подступают слёзы. Хорошая у Феди жена. Душевная.
Они зашли в дом, шумно внося пакеты. Елена позвала:
— Настя! Иди посмотри, кто приехал.
Тишина. Потом из детской донеслось:
— Не пойду.
Елена вздохнула.
— Федь, ты посиди пока на кухне, чай пей. Я к ней схожу.
Федя кивнул, сел за стол, разглядывая знакомую с детства кухню, где каждая царапина на столе напоминала о прошлом. А Елена пошла к девочке.
Настя сидела на кровати, сжавшись в комок, и смотрела на дверь круглыми от страха глазами.
— Это Федя, — мягко сказала Елена, присаживаясь рядом. — Мой сын. Я тебе про него рассказывала. Помнишь, он тот самый, который тебя на улице увидел и пожалел. Он одежду тебе привёз. И игрушки. И конфеты. Хочешь посмотреть?
Настя затрясла головой.
— Не хочу. Он чужой.
— Он не чужой, — терпеливо сказала Елена. — Он тебе брат. По папе. У вас один папа, Витя. Понимаешь?
Настя подняла глаза. В них мелькнуло что-то похожее на интерес, но страх был сильнее.
— А он бить будет?
Елена прикрыла глаза, чтобы не видела девочка, какую боль причиняют эти слова.
— Нет, маленькая. Никто тебя здесь бить не будет. Никогда. Федя добрый. Он своих детей растит, и никого не бьёт. Хочешь, я его позову, и он сам тебе расскажет? А ты в дверях постоишь, если захочешь — уйдёшь.
Настя подумала и кивнула.
Елена вышла, кивнула Феде. Тон понял сразу — встал, неторопливо, руки держал так, чтобы было видно, что они пустые. Подошёл к двери детской, остановился в проёме, не заходя внутрь.
— Привет, Настя, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Я Федя. Ты не бойся меня, ладно? Я просто посидеть с вами приехал, чаю попить. И гостинцы привёз. Там заяц есть, мягкий, хочешь покажу?
Настя молчала, но смотрела на него уже не с ужасом, а с любопытством. Федя был большой, но двигался медленно, осторожно, будто боялся спугнуть птичку.
— Можно я на стул сяду? — спросил он, показывая на стул в коридоре. — Тяжело стоять, я с дороги устал.
Настя чуть заметно кивнула.
Федя сел, оказавшись с ней почти на одном уровне, и заговорил, не глядя на неё в упор, а куда-то в сторону:
— А знаешь, кто я? Я твой брат. У нас с тобой один папа. Витя. Я старше тебя намного, мне уже двадцать семь. Я давно от мамы Лены отдельно живу, в городе. У меня жена есть, Вероника, и двое детей. Аринка, ей шесть, и Ванятка, совсем маленький, три года. Они бы тоже приехали, но Ванятка заболел, температурит. А так бы они с тобой поиграли. Аринка, она как ты, девочка, только помладше чуть. Она бы с тобой подружилась.
Федя говорил спокойно, неторопливо, будто сказку рассказывал. Настя слушала, затаив дыхание.
— А ты чего боишься? — спросил он вдруг.
Настя молчала долго, потом выдавила:
— Всех. Всех боюсь.
— Понятно, — кивнул Федя. — Это правильно. Когда много плохого было, бояться — это нормально. Но ты не переживай, тут у мамы всё по-другому. Она у нас добрая. Я её знаю, она никогда не обидит.
— Тётя Лена добрая, — неожиданно твёрдо сказала Настя.
Федя улыбнулся.
— Вот видишь, ты уже поняла. Ну что, пойдём гостинцы смотреть? А то заяц там один скучает, тебя ждёт.
Настя подумала, слезла с кровати и осторожно, мелкими шажками, пошла за Федей на кухню.
Дальше был час разглядывания сокровищ. Федя доставал вещи из пакета, показывал, рассказывал, где что купили, примерять пока не заставлял, просто давал трогать. Настя гладила мягкие кофточки, разглядывала узоры на колготках, прижимала к себе зайца и не верила, что всё это — ей.
Потом Елена накормила их обедом, и Настя ела, сидя рядом с Федей, и уже не забивалась в угол, а даже улыбнулась пару раз, когда он рассказывал смешные истории про своих детей.
А вечером, когда Настя ушла в детскую играть с новыми игрушками, Федя и Елена сидели на кухне, пили чай и говорили.
— Мам, ты как? — спросил Федя, глядя на неё внимательно.
Елена задумалась. Вроде бы устала, вроде бы спит мало, дел прибавилось — а на душе легко.
— А я и не знала, сынок, что мне этого так не хватало, — сказала она тихо. — Я ведь уже и жить переставала. Дом — работа, работа — дом. А тут... она. Маленькая, несчастная, а внутри — огонёк. Хочется его раздуть, чтобы горел.
Федя смотрел на мать и видел то, чего не замечал уже несколько лет: глаза её горели. Не потухший взгляд, не усталость, а жизнь. Мать ожила.
— Я рад за тебя, мам, — сказал он просто. — И за неё рад. Хорошая девочка, видно. Оттает.
— Дай Бог, — вздохнула Елена.
Они ещё долго сидели, говорили обо всём — о Фединой службе, о внуках, о жизни. А из детской доносился тихий голосок — Настя разговаривала с новым зайцем, рассказывала ему что-то про своё, детское, тайное.
И в этом доме, где ещё недавно было так пусто и тихо, теперь жила жизнь.
***
31 декабря 2005 года
Елена суетилась с утра как угорелая.
Настя крутилась под ногами, наблюдая за приготовлениями с тем особенным выражением, которое Елена уже научилась читать: девочка не понимала, что происходит, но чувствовала — что-то важное.
— А чего это? — спросила Настя, когда Елена достала с антресолей большую коробку с ёлочными игрушками.
— Новый год сегодня, — ответила Елена. — Ёлку будем наряжать. Ты когда-нибудь ёлку наряжала?
Настя помотала головой.
— А что такое Новый год?
У Елены внутри всё оборвалось. Ребёнку семь лет, а она не знает, что такое Новый год.
— Это... это праздник, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Самая волшебная ночь в году. Приходит Дед Мороз, подарки приносит. Ёлку наряжают, огоньки зажигают. Мандарины едят.
— Мандарины? — переспросила Настя. — А это что?
Елена молча встала, достала из холодильника сетку с яркими оранжевыми плодами, положила один на тарелку, очистила. Протянула дольку Насте.
— Попробуй.
Настя взяла, понюхала, осторожно положила в рот. И замерла. Глаза её расширились, на лице появилось выражение такого чистого, такого детского удивления, что у Елены защипало в носу.
— Вкусно? — спросила она, хотя ответ был очевиден.
Настя закивала, быстро схватила ещё дольку, потом ещё. Елена смотрела и думала: Господи, ну почему? Почему дети должны расти в аду, когда вокруг столько простых радостей? Мандарины, ёлка, огоньки — для кого-то обыденность, а для этой девочки — целый новый мир.
— Вечером ещё будет. Сразу много нельзя, живот заболит с непривычки. — сказала она мягко. — А сейчас пойдём ёлку наряжать.
Они достали искусственную ёлку — Елена давно купила, но не каждый год наряжала – не для кого было. Настя сначала просто стояла и смотрела, как Елена расправляет ветки. Потом осторожно протянула руку, потрогала колючую зелень.
— Она настоящая? — спросила девочка.
— Нет, искусственная. Но красивая, правда?
Настя кивнула. А когда Елена раскрыла коробку с игрушками, девочка замерла. Там были шары — красные, золотые, синие, стеклянные сосульки, смешные фигурки зверей, дождик, мишура. Для любого ребёнка это сокровище, а для Насти — чудо из чудес.
— Можно? — спросила она, показывая на золотой шар.
— Можно, — улыбнулась Елена. — Только осторожно, стеклянные, разбить можно.
Настя взяла шар обеими руками, поднесла к свету, рассматривая, как переливаются блёстки. И вдруг улыбнулась — впервые так открыто, без страха.
— Красиво, — сказала она.
Они наряжали ёлку вдвоём больше часа. Елена вешала игрушки повыше, Настя — те, до которых могла дотянуться. Девочка то и дело отходила, чтобы посмотреть на результат, и глаза её сияли.
— У нас дома никогда не наряжали, — сказала она вдруг. — Там всё равно всё ломали, когда пьяные были.
Елена прикусила губу, чтобы не разреветься, и притянула Настю к себе.
— Теперь будет, — сказала она твёрдо. — Каждый год будет. Обещаю.
***
К вечеру начали съезжаться гости.
Первыми приехали Федя с семьёй. Машина набилась битком: Федя за рулём, на заднем сиденье Аринка, Вероника с младшим на руках, и куча пакетов, сумок, свёртков.
— С приездом! — Елена выскочила на крыльцо, забыв про тапки.
Аринка выскочила первой, повисла на шее, тараторя без умолку про какие-то свои девчачьи секреты. Ванятка спал на руках у Вероники — раскрасневшийся, но уже без температуры.
Настя стояла в прихожей, вцепившись в косяк, и смотрела на это нашествие круглыми глазами. Елена подвела её ближе:
— Знакомьтесь. Это Настя.
— Привет, — Аринка подошла сразу, без страха, как умеют только дети. — Ты Настя? А мне шесть. А тебе сколько? А ты в какие игры играешь? А у тебя куклы есть?
Настя сжалась, готовая убежать. Но Аринка взяла её за руку и потащила в комнату:
— Пойдём, я тебе игрушки свои покажу, я много привезла!
Елена хотела вмешаться, но Вероника остановила:
— Пусть, идут. Дети сами разберутся.
И они разобрались. Через полчаса из детской доносился такой гвалт, что Елена не сразу поверила своим ушам. А когда заглянула — увидела, как Настя, её Настя, забитая, молчаливая, испуганная, носится по комнате с Аринкой, пытаясь поймать Ваньку, и смеётся.
Смеётся!
Елена прислонилась к косяку и слушала этот смех, как самую лучшую музыку.
Вероника подошла, встала рядом.
— Хорошая девочка, — сказала она тихо. — Видно, что натерпелась. Но душа живая.
Вечером, когда накрывали стол, Вероника достала отдельный пакет.
— Это Насте, — сказала она. — Я подумала, ей в школу скоро, надо готовиться.
Там были книжки — красивые, с яркими картинками, азбука большая, раскраски, карандаши. Настя смотрела на это богатство и не верила глазам.
— Это мне? — переспросила она. — Всё мне?
— Тебе, тебе, — засмеялась Вероника. — Будешь учиться, читать научишься. Хочешь?
Настя кивнула, прижимая к себе азбуку, как самую большую драгоценность.
***
Мария приехала последней, когда уже стемнело.
Елена вышла встречать, и сердце её дрогнуло. Маша была красивая, ухоженная, городская — пальто дорогое, сапожки на каблуках, причёска уложена. Она чмокнула мать в щёку, скользнула взглядом по дому и спросила:
— Ну и где она, наша новая родственница?
— В детской, с детьми играет, — ответила Елена. — Ты только осторожнее с ней, она пугливая.
— Да понятно, — Мария сбросила пальто и прошла в дом.
Елена заметила её взгляд, когда они вошли в детскую. Мария посмотрела на Настю, на её худенькую фигурку, на старенькое платьице, которое Елена пока не успела сменить на новое, и в глазах дочери мелькнуло что-то... Елена не разобрала. То ли жалость, то ли пренебрежение. А может, показалось.
— Привет, — сказала Мария девочке. — Ты Настя? Я Маша, твоя сестра. Ну, так... сестра Феди.
Настя спряталась за Аринку и только кивнула.
Мария пожала плечами и пошла на кухню помогать.
Новый год встречали тихо, по-семейному. Елена специально не ставила на стол спиртного — ни капли. Чтобы Настя не видела, не боялась, не вспоминала.
— Правильно, мам, — одобрил Федя. — И нам полезно.
В двенадцать открыли шампанское для взрослых, детям налили лимонаду. Загадывали желания под бой курантов. Елена загадала одно: чтобы у Насти всё было хорошо. Чтобы оттаяла, чтобы поверила и стала счастливой.
Потом Дед Мороз (в роли Феди, переодетого в старый мамин тулуп и с ватной бородой) раздавал подарки. Настя получила свой — большой конструктор, который Елена тайком купила в сельпо пару дней назад. Девочка держала коробку и не верила, что это всё по-настоящему.
— Спасибо, — прошептала она, глядя на Елену.
И это "спасибо" стоило всех денег мира.
***
Когда дети уснули, взрослые сидели на кухне, пили чай и говорили. Мария достала блокнот, посерьёзнела.
— Мам, давай о деле, — сказала она. — Я навела справки. Удочерение — процесс долгий. Тебе придётся собирать документы, проходить комиссии, доказывать, что ты можешь быть матерью. С твоим возрастом...
— Что с моим возрастом? — насторожилась Елена.
— Ничего, просто формальность. Но главное — родная мать. Татьяна. Она отсидит, выйдет, и теоретически может потребовать ребёнка обратно. У неё есть права, даже если она их не исполняла.
Елена побледнела.
— Но как же? Она же пила, она не занималась ей, она...
— Я знаю, мам, — мягко перебила Мария. — Но закон есть закон. Нам нужно будет собрать доказательства, что она ненадлежащим образом исполняла родительские обязанности. Свидетели, показания, может, даже медицинские заключения. Это всё реально.
Федя слушал молча, потом спросил:
— А если Татьяна не захочет забирать?
— Тогда проще, — кивнула Мария. — Если она даст согласие на удочерение или просто не будет возражать, дело пойдёт быстрее. Но готовиться надо к худшему.
Она посмотрела на мать, и взгляд её потеплел.
— Но ты не бойся, мам. Я помогу. Если надо, подключу знакомых юристов, проконсультируюсь. Мы это сделаем.
Елена смотрела на дочь и чувствовала, как страх отпускает. Трудно будет. Очень трудно. Но они справятся. Вместе.
— Спасибо, дочка, — сказала она тихо.
Мария пожала плечами:
— Не чужие же.
И Елена улыбнулась. Снова эти слова. Крутятся в семье, связывают, греют.
За окном падал снег, в доме пахло праздником, из детской доносилось ровное дыхание спящих детей. И Елена вдруг подумала: какой же это был правильный год. Самый трудный и самый счастливый.
Всё только начиналось.
Это 3 глава романа "Не чужие люди"
Как купить и прочитать все мои книги смотрите здесь