В молодости время иначе — густо, медленно, как вечернее солнце сквозь листву. Я жила с родителями и была свободна, как птица. Каждый вечер манил куда-то: то кино в сельском клубе, то танцы на танцплощадке, то просто «костры» — наши посиделки, когда молодежь собиралась за околицей и гитара до полуночи царапала тишину.
И вот выдался один вечер. Летний, томный, даже комары лениво звенели за окном. Я никуда не собиралась. И мама моя, помню, так обрадовалась.
— Вот и славно, — сказала она, и глаза ее стали мягкими и спокойными. — Посидим вдвоем. Я блинов напеку.
Блины с пылу с жару, и к ним свежее варенье из земляники. Я их любила до умопомрачения.
Она хлопотала у плиты. А я... я уже вышла из своей комнаты не в халате, а в джинсах. Сама не знаю, зачем. Ноги, видно, помнили дорогу на волю.
Мама обернулась, и я увидела, как свет в ее глазах погас. Она смотрела на мои джинсы, на причесанные волосы и уже все поняла, но спросила тихо:
— Ты куда? Ты же хотела остаться...
— Мам, я быстро, — соврала я на ходу, пряча глаза. — До брата дойду , к невестке. Посижу немного и приду. Ты меня не жди, попей чай без меня.
Я чмокнула ее в щеку и выскочила за дверь, оставив ее одну у плиты, где на сковороде пузырился и золотился очередной блин.
Я тогда не поняла. Не поняла ничего.
Прошло много лет. Жизнь сделала круг, и я на своей кухне. . Мы с дочкой моей, старшей, весь день возились с ремонтом в комнате. Устали, перемазались краской, но сделали все, что планировали.
— Мам, я в душ, — крикнула она.
— А я блинов напеку, — отозвалась я. — И варенье у нас земляничное, свежее. Как ты любишь.
Я так хотела этого вечера. Чтобы никуда не бежать, не спешить, а просто сидеть вдвоем, болтать, макать горячие блины в холодное варенье и пить чай из больших кружек.
Я стояла у плиты, и масло весело шипело на сковороде. Блины получались тонкими, кружевными, один к одному.
Звонок в дверь. Веселый, тревожный.
Из ванной вылетела дочка, замотанная в полотенце, выглянула в прихожую. Я услышала смех, голоса её подруг.
Через секунду она заглянула на кухню, уже одетая, с мокрыми после душа волосами, румяная, с горящими глазами.
— Мамуль, я гулять. Мы недолго, только посидим немного у костра.
Блины на сковороде вдруг перестали шипеть. Или это я перестала слышать.
— Но ты же не хотела... — голос мой сорвался. — Ты же сказала, что мы сегодня вдвоём...
— Ма-ам, ну ремонт же сделали! — она чмокнула меня в щеку, туда же, куда когда-то чмокала я, свою маму.
— Я быстро. Не скучай!
Дверь хлопнула. Тишина.
Я стояла посреди кухни. Гора румяных блинов остывала на тарелке. Я налила себе чай, отломила блин, макнула в варенье... и не почувствовала вкуса. Только ком в горле.
Я вдруг так ясно, до боли в висках, увидела ее лицо — мамино лицо тогда, много лет назад. Ее грусть, которую она спрятала, чтобы я не расстроилась. Ее одиночество за кухонным столом, накрытым для двоих.
Я сидела на кухне и ела блины просто так, без ничего, не чувствуя ни сладости варенья, ни горечи чая. Только время, которое сомкнулось надо мной, как вода.
Минуло еще много лет. Мы снова сидели на кухне — я и моя старшая дочь, та самая. Уже совсем взрослая, мудрая. Ее сын, мой внук, спал в комнате. Мы пили чай, и я, глядя в окно на летние сумерки, вдруг рассказала ей эту историю. Про тот вечер, про блины, про маму и про то, как жизнь все расставила по местам.
Дочка слушала молча, а потом накрыла мою руку своей.
— Мам, ну что ты. Я же сегодня здесь, с тобой. Я же никуда не иду.
Я посмотрела на нее, на ее взрослые, понимающие глаза, и покачала головой.
— Глупая, — сказала я тихо. — Сегодня это уже не важно. Сегодня ты со мной, и это счастье. Но тогда... тогда я тебя очень прошу: помни об этом. Когда-нибудь, когда у тебя будет свой вечер, свои блины и своя спешащая куда-то дочка. Помни, как это бывает. И прости меня. За тот вечер, когда я ушла от своей мамы...
Мы сидели в тишине, и чай в чашках давно остыл. А за окном, как и много лет назад, стояло то же самое лето — молодое, беззаботное и бесконечное. Где-то там, у костра, смеются девчонки. Им хорошо, им легко, они не знают, что блины стынут на столе.