РАССКАЗ. ГЛАВА 3.
Май сорок пятого года выдался на редкость звонким и солнечным, будто сама природа ликовала вместе с людьми.
Война окончилась.
Это слово — «окончилась» — никак не укладывалось в голове, не желало помещаться в привычные рамки жизни, где каждый день начинался с мыслей о похоронках, о сводках Совинформбюро, о том, что там, на западе, льётся кровь.
А теперь — тишина.
Необычная, непривычная, звенящая тишина стояла над землёй.
Даже птицы, казалось, пели как-то иначе — громче, радостнее, заливистее.
Даже ветер, гулявший по полям, приносил с собой не запах гари и пороха, а терпкий, пьянящий аромат цветущей черёмухи и молодой, сочной травы.
Колька Хмелев шестнадцатилетний парень, сбитый, крепкий, с твёрдым взглядом синих, отцовских глаз, стоял на крыльце родной избы и смотрел, как солнце поднимается из-за леса.
Огромное, красное, оно выползало медленно и величественно, разгоняя утренний туман, стлавшийся по низинам.
Роса на траве горела тысячами искр, и воздух был такой чистый и сладкий, что кружилась голова.
— Колька, исть иди! — донеслось из избы. Бабка Марья, как всегда, звала к столу.
За эти два года бабка сильно сдала.
Сгорбилась ещё больше, ходила теперь с клюкой, но по дому всё так же хлопотала сама — недоверчивая к чужой помощи.
Глаза её, чёрные и живые, смотрели на мир по-прежнему остро и зорко, только морщин прибавилось — целая сеть глубоких борозд избороздила сухое, пергаментное лицо.
Наталья, мать, тоже постарела.
Но в глазах её, вместе с неизбывной печалью по Григорию, затеплилась новая искорка — надежда.
Сын растёт. Помощник.
Кормилец.
В избе Хмелевых теперь было шумно и тесно.
Хозяйство разрослось.
Держали овец — трёх голов, кур — целый выводок, и поросёнка, которого Наталья ласково называла Борькой и холила, как ребёнка.
Но главной гордостью и главной заботой была корова.
Пеструха.
Пеструха — большая, пёстрая, с умными влажными глазами и крутыми рогами — стояла в хлеву, как царица.
Молоко от неё было густое, жирное, желтоватое — пальчики оближешь. Наталья доила её дважды в день и каждый раз приговаривала:
— Кормилица ты наша.
Спасибо тебе.
Колька Пеструху любил.
Любил приходить к ней в хлев, гладить по тёплому боку, слушать, как она вздыхает глубоко и мерно, жевать жвачку.
От неё пахло сеном, теплом и покоем.
****
А осенью, когда подошло время заготавливать сено на зиму, Колька уговорил мать купить лошадь.
— Мам, ну что мы, хуже людей? — доказывал он.
— Сено на себе с покоса таскать? Пеструху кормить надо, овцам тоже. А зимой дрова возить?
Без лошади — пропадём.
Наталья долго сомневалась.
Лошадь — это деньги большие.
Где взять? Но Колька уже всё придумал.
Он с Петькой всё лето подрабатывали у колхозников — кому огород вскопать, кому дров напилить, кому с сеном помочь. Деньги, хоть и небольшие, копили.
Наталья добавила своё, отложенное по копеечке, бабка Марья молча вынула из сундука старую холщовую тряпицу, развернула, достала три красненькие бумажки — откладывала на чёрный день.
— Берите, — сказала коротко. — Худо без лошади.
Купили лошадь у соседа из дальней деревни, разорённого войной и собиравшегося уезжать к родне в город.
Лошадь была старая, с седой мордой, запавшими боками и усталыми глазами.
Звали её Майка.
— Хорошая лошадь была, — вздыхал хозяин, передавая повод Кольке. — Работящая, добрая.
Нынче вот только сдала сильно. Годы, никуда не денешься.
Вы уж не обижайте её.
Колька гладил Майку по жёсткой, вытертой гриве, смотрел в её влажные, печальные глаза и чувствовал огромную нежность и ответственность.
Майка, наклонив голову, ткнулась мягкими губами ему в ладонь, будто соглашалась: будем дружить.
Домой Майку вели по очереди: Колька, Петька, опять Колька.
Она шла медленно, осторожно переставляла ноги, но шла послушно, без капризов.
Петька Ильин, долговязый, конопатый, с вечно оттопыренными ушами и доброй улыбкой во весь рот, шагал рядом, похлопывал Майку по крупу и тараторил без умолку:
— А мы сеном запасемся, овсом, она у нас ого-го какая будет!
А весной пахать на ней можно!
Коль, а Майка, она пахать умеет? Должна уметь, лошадь же!
Колька улыбался.
С Петькой они дружили по-прежнему.
Тот памятный побег на фронт, позорное возвращение, Нинкины насмешки — всё это осталось в прошлом.
Петька после порки крапивой долго ходил тише воды, ниже травы, но потом отошёл, оттаял.
И сейчас они были не разлей вода — вместе работали, вместе в школу бегали, вместе мечтали о будущем.
Учёба давалась Кольке тяжело. Четыре военных года, когда было не до книжек, когда главной наукой было выживание, дали о себе знать.
Сидеть за партой, слушать учительницу, корпеть над задачками — всё это казалось ему не таким уж и важным.
Но мать смотрела строго:
— Учись, Коля.
Без ученья сейчас никуда.
Война окончилась, мир налаживать надо.
Грамотные люди нужны.
И Колька учился.
Читал по вечерам при керосиновой лампе, пока глаза не слипались, корпел над арифметикой, запоминал даты и правила.
Петька учился лучше.
У него была удивительная способность всё схватывать на лету. Но лени был — мама не горюй.
Без Колькиной подгонялки он частенько запускал учёбу, а потом, перед контрольной, бегал и выпрашивал списать.
— Петька, ты что, дерево? — сердилась учительница, Марья Ивановна, пожилая женщина с усталыми глазами.
— Война войной, а учиться надо. Жизнь-то длинная, без знаний пропадёте.
Петька виновато шмыгал носом и давал честное слово исправиться. Честное слово хватало до следующей контрольной.
****
А жизнь текла своим чередом, тяжёлая, трудовитая, но уже не та, что в войну.
Исчезло главное — постоянное, грызущее чувство страха.
Страха за себя, за близких, за завтрашний день.
Вместо него появилась надежда.
По воскресеньям, когда учёбы не было, а работа по хозяйству была сделана, Колька и Петька уходили на луг.
Тот самый, за околицей, где когда-то, казалось, целую вечность назад, они играли в войнушку и запускали змеев.
И вот однажды Петька притащил змея.
Самодельного, из старых газет, склеенного мучным клейстером, с длинным хвостом из мочала.
Змей был кривоватый, неуклюжий, но Петька светился от гордости.
— Смотри, Коль! Я его сам сделал! Вчера весь вечер возился.
Полетел?
Должен полететь!
Они вышли на луг.
Трава здесь стояла по колено — сочная, густая, зелёная, с вкраплениями жёлтых одуванчиков и белых ромашек.
Ветер гулял по лугу вольный, тёплый, пахнущий мёдом и земляникой.
Небо над головой было высокое, синее-пресинее, с редкими пушистыми облаками.
Петька размотал бечёвку, Колька поднял змея над головой.
— Давай! — крикнул Петька и побежал.
Змей дёрнулся, завалился на бок, клюнул носом в траву.
— Не летит! — огорчился Петька.
— А ты хвост укороти, — посоветовал Колька. — Тяжёлый больно.
Петька укоротил.
Снова побежал.
Змей подпрыгнул, закачался в воздухе, набрал высоту... и вдруг, поймав сильную струю ветра, резко взмыл вверх.
Бечёвка натянулась струной, загудела.
— Летит!!! — заорал Петька не своим голосом.
— Колька, гляди! Летит!
Колька смотрел, как змей, кувыркаясь и подпрыгивая, уходит всё выше и выше в синее небо. Хвост его развевался на ветру, газетная бумага трепетала и шелестела.
А Петька, задрав голову, бежал по лугу, травинки хлестали его по ногам, и он смеялся — звонко, заливисто, по-детски.
Колька тоже улыбнулся.
Потом вдруг сорвался с места, догнал Петьку, выхватил у него бечёвку и сам припустил по лугу.
— А ну отдай! — заорал Петька и кинулся догонять.
Они носились по лугу, как мальчишки, как те самые двенадцатилетние пацаны, которыми были четыре года назад.
Змей высоко-высоко в небе делал круги, кувыркался, танцевал в воздухе, а они, запыхавшиеся, счастливые, смотрели на него снизу вверх, и у обоих горели глаза.
— Эх, хорошо-то как! — выдохнул Петька, когда они наконец остановились и повалились в траву. — Коль, а правда, хорошо?
Война окончилась, мир, солнце, змей летает... А?
Колька лежал на спине, смотрел в небо и молчал.
Он думал об отце. О том, что отец этого не увидит.
Не увидит этого синего неба, этого змея, не увидит, как вырос его сын. И вдруг почувствовал, как к горлу подступает комок.
Петька, заметив, что друг молчит, приподнялся на локте:
— Ты чего, Коль?
— Да так, — Колька сглотнул комок. — Батю вспомнил.
Петька вздохнул, помолчал, потом сказал:
— А мой живой.
Скоро вернётся должен.
Мамка говорит — письмо прислал. Из госпиталя.
Руку ему оторвало. Но живой. — Петька говорил это и сам не понимал — радоваться ему или горевать.
Руку оторвало — это же беда.
Но живой!
Живой — это главное.
Колька повернул голову, посмотрел на друга.
— Хорошо, — сказал он просто. — Повезло тебе.
Петька кивнул.
— Повезло. А ты ничего, Коль.
Ты держись.
Ты у нас сильный. Вон, Майку купили, хозяйство ведёшь, матери помогаешь. Батю твой тобой гордился бы.
Колька долго молчал. Смотрел в небо, где змей, словно устав от своего танца, плавно и величественно парил, изредка подрагивая хвостом. Потом тихо сказал:
— Думаешь?
— Уверен, — твёрдо сказал Петька. — Ещё как гордился бы.
Они снова замолчали. Лежали в траве, слушали, как стрекочут кузнечики, как гудит где-то вдалеке шмель, как ветер шелестит листвой на опушке леса. Мир звенел, дышал, жил.
— А давай ещё побегаем? — вдруг предложил Петька, вскакивая. — Пока змей не упал!
Колька усмехнулся, поднялся следом, отряхнул с рубахи прилипшие травинки.
— Давай.
И они снова побежали по лугу — два шестнадцатилетних парня, ещё не совсем взрослые, но уже и не дети. Солнце светило им в спины, ветер дул в лица, и высоко-высоко в небе плясал бумажный змей, символ их короткого, но такого нужного счастья.
Война кончилась. Жизнь продолжалась. Трудная, но прекрасная. Своя.
Вечером, усталые, но довольные, они возвращались в деревню.
Солнце садилось за лесом, окрашивая небо в нежные розовые и золотые тона.
От реки тянуло прохладой.
Где-то за мычала корова, звала хозяйку.
Колька нёс змея, аккуратно свернутого, чтобы не помять. Петька шагал рядом, насвистывал какую-то незатейливую мелодию.
— Завтра опять пойдём? — спросил он.
— Посмотрим, — уклончиво ответил Колька.
— Завтра сенокос начинать надо. Майку запрягать, ехать на покос.
— А я помогу! — тут же вызвался Петька.
— Вместе веселее.
Колька кивнул. Он знал, что Петька не подведёт.
Дома его ждала мать Наталья, с ужином и бабка Марья, сидевшая в своём углу с неизменным вязанием. Пахло щами, молоком и печёным хлебом.
Пеструха мычала в хлеву, требуя вечерней дойки.
Куры уже устроились на насесте, только изредка перекликаясь сонными голосами.
Жизнь налаживалась. Трудно, медленно, но налаживалась. И это было главное.
****
Осень в тот год стояла на удивление долгая и погожая.
Бабье лето растянулось чуть ли не на весь сентябрь — тёплое, ласковое, с прозрачным до звона воздухом и паутиной, что серебристыми нитями плыла по ветру, цепляясь за пожухлую траву и голые ветки кустов.
Лес за рекой стоял золотой с багряными вкраплениями — осины горели ярким пламенем, берёзы облетали, роняя на землю лёгкие жёлтые монетки, и только дубы стояли ещё зелёные, могучие, не желая сдаваться осени.
По утрам землю схватывал лёгкий заморозок — трава хрустела под ногами, лужи словно подстывали , а к полудню всё оттаивало, и снова пригревало солнце, совсем по-летнему щедрое.
В избе Хмелевых готовились к зиме. Наталья с Колькой выкопали на огороде капусту, свеклу, морковь — стаскали в яму, присыпанные песком, чтобы не мёрзли.
Картошку ссыпали в подпол — полные закрома.
Бабка Марья, несмотря на возраст и больные ноги, всё так же хлопотала по дому — солила огурцы в дубовых бочонках, варила варенье из последних лесных ягод, сушила грибы, нанизанные на суровые нитки и развешанные под потолком в кухне.
Пахло в избе так вкусно, что слюнки текли.
Майка, старая лошадь, быстро освоилась на новом месте.
Колька чистил её каждый день, задавал корм — сено, овёс, иногда баловал куском чёрного хлеба с солью.
Майка тыкалась мягкими губами в ладонь, благодарно вздыхала и смотрела на Кольку своими огромными влажными глазами с такой преданностью, что у парня сердце заходилось от нежности.
— Ничего, Майка, — говорил он, почёсывая лошадь за ухом. — Перезимуем. А весной пахать пойдём. Вдвоём.
Майка мотала головой, будто соглашалась.
***
И вдруг — как гром среди ясного неба — вызов в сельсовет.
Колька шёл и гадал: зачем?
Вроде не набедокурил ничего. Может, насчёт учёбы?
Или по хозяйству что?
В сельсовете его ждал председатель, Фёдор Иванович Крупенин, мужик лет сорока пяти, коренастый, с умными серыми глазами и густой чёрной бородой, уже тронутой сединой.
Фёдор Иванович был из эвакуированных, осел в деревне ещё в войну, хозяйство поднял, мужиком оказался дельным, справедливым.
Вдовел он — жена умерла в эвакуации от тифа, дети выросли и разъехались.
Жил один, в правлении пропадал сутками.
— Садись, Хмелёв, — кивнул он на табурет.
Колька сел, настороженно глядя на председателя.
— Учиться тебе надо, парень, — без предисловий начал Фёдор Иванович. — Грамотный ты, в школе вон хвалили.
А у нас в колхозе трактористов не хватает.
Мужиков почти не осталось — кто убит, кто калека, кто ещё не вернулся.
А землю пахать надо.
Весной — сев. Без техники — пропадём.
Колька слушал, затаив дыхание.
— Короче, решено.
Поедешь в район, на курсы трактористов.
Три месяца учёбы.
Жить будешь в общежитии, кормить будут, и стипендия маленькая положена.
Как, справишься?
Колька даже растерялся.
Тракторист — это ж почти как шофёр! Это ж настоящая мужская работа!
Он глянул на председателя, и в глазах его зажглась такая отчаянная надежда, что Фёдор Иванович невольно усмехнулся:
— Чего молчишь? Аль не хочешь?
— Хочу! — выпалил Колька.
— Очень хочу! Только... мамка как? Бабка? Хозяйство?
— С хозяйством поможем, — твёрдо сказал председатель.
— Не бросим.
Ты матери кормилец, это я понимаю. Но и учиться надо.
Ты парень толковый, не пропадёшь. А выучишься — вернёшься в колхоз трактористом.
Почёт и уважение
. И заработок.
Колька вышел из сельсовета на ватных ногах.
Голова кружилась от новости. Тракторист! Настоящая профессия! Он, Колька Хмелёв, будет на тракторе пахать!
Как отец мечтал... Отец всегда говорил: «Техника, Колька, — это сила.
Без техники мы в деревне — как без рук».
Домой бежал бегом. Надо мамке рассказать, бабке. Они-то как?
Наталья, выслушав сына, всплеснула руками, заплакала, потом засмеялась, обняла его, прижала к себе.
— Колька! Сыночек! Учись, конечно, учись! Мы тут не пропадём.
Бабка Марья поможет, соседи, председатель вон обещал... Езжай, родной!
Бабка Марья, сидевшая в углу, долго молчала, глядя на внука своими чёрными, немигающими глазами. Потом медленно поднялась, подошла, положила сухую, шершавую ладонь ему на голову.
— Учись, внучек, — сказала тихо. — Грамота — свет, неграмота — тьма.
Я вот неучёная всю жизнь маялась. А ты — учись.
Человеком станешь.
Колька сглотнул комок в горле. Бабка редко его хвалила и уж тем более редко ласкала. А тут — погладила по голове, как маленького. Значит, правда, дело серьёзное.
****
Перед отъездом Колька вышел в последний раз на луг — попрощаться с этими местами, с небом, с ветром.
Осень стояла в самом разгаре — золотая, тихая, печальная.
Солнце садилось за лесом огромным оранжевым шаром, и тени от деревьев тянулись длинные, синие, ложились на пожухлую траву. Где-то в вышине курлыкали журавли — улетали на юг, прощались до весны.
Колька смотрел им вслед и думал: «И я улетаю. Ненадолго. Вернусь».
На обратном пути, у околицы, его окликнули:
— Колька! Эй, Колька!
Он обернулся. На скамейке у крайней избы сидели трое — Нинка Касаткина, Манька Сидорова и Зинка.
Те самые, что четыре года назад смеялись над ним, дразнили «героем», обзывали воякой несчастным.
Только теперь они смотрели на него совсем иначе.
Нинка, вытянувшаяся, тонкая, с насмешливыми глазами, но уже не злыми, а скорее любопытными, первой заговорила:
— Слышали, ты в город едешь? На тракториста учиться?
Колька остановился, глянул настороженно. Ждал подвоха.
— Ну, еду, — буркнул он. — А что?
— Да ничего, — Нинка поправила платок, кокетливо повела плечом. — Молодец.
Тракторист — это серьёзно.
Не то что наши парни — кто где.
Манька, круглолицая, румяная, с толстой русой косой, заулыбалась, засверкала глазами:
— Коль, а ты письма писать будешь? Скучать-то будешь по деревне?
Зинка, толстая, флегматичная, молчала, но тоже смотрела на Кольку с интересом.
Колька растерялся.
Девчонки, которые раньше только дразнились, теперь смотрели на него как-то... по-другому. С уважением.
И даже с чем-то ещё.
— Ну... буду, наверное, — промямлил он. — Мамке буду писать.
— И нам напиши, — вдруг сказала Нинка и стрельнула глазами. — Интересно же, как там, в городе.
Колька покраснел до ушей, буркнул что-то невнятное и быстро зашагал прочь.
Сердце колотилось где-то в горле. Вот это да!
Девчонки с ним разговаривают, как с равным!
И не смеются! Нинка, самая красивая и язвительная, сама предложила писать!
Домой он прибежал раскрасневшийся, сбивчиво рассказал матери про девчонок. Наталья только улыбнулась в ответ:
— А ты думал, маленький, что ли? Вон какой вымахал, жених уже. Девки на тебя заглядываться будут.
— Мам! — возмутился Колька. — Какие женихи?
Мне учиться надо!
— Учиться — это хорошо, — согласилась Наталья. — А девки — они всегда были и будут.
Ты только голову не теряй. Дело — прежде всего.
***
На следующий день Колька пошёл к Петьке — попрощаться перед отъездом.
Петька работал на ферме.
С утра до вечера таскал тяжёлые фляги с молоком, грузил на подводу, отвозил на приёмный пункт, потом возвращался с порожними.
Работа была нехитрая, но каторжная — фляги, когда полные, по сорок килограммов весят.
Петька, хоть и вытянулся, окреп, после смены еле ноги волочил.
Колька застал его как раз в тот момент, когда Петька, кряхтя, закатывал очередную флягу на телегу.
Лошадь, старая, худая кобыла, стояла смирно, только ушами прядала.
— Петь, здорово! — окликнул Колька.
Петька обернулся, лицо его, мокрое от пота, расплылось в улыбке:
— Колька! Ты чего? А, знаю! Слыхал я — уезжаешь! На тракториста!
— Уезжаю, — Колька подошёл ближе, помог другу докатить флягу. — Завтра с утра.
Петька вытер пот рукавом, вздохнул:
— Молодец, Коль.
Завидую.
А я вот тут... с флягами. Мамка говорит: иди учись.
А куда мне? Я еле-еле в школе тяну, а тут — тракторист, это ж понимать надо, чертежи, механизмы...
Не, не моё.
— Брось, — Колька хлопнул друга по плечу. — Ты тоже молодец. Работаешь, матери помогаешь.
Без тебя на ферме как?
Петька махнул рукой:
— Да найдут кого. А ты там... ты это... не забывай.
Пиши. Как учёба, как вообще. Интересно же.
— Буду писать, — пообещал Колька. — Обязательно.
Они постояли молча.
Вокруг пахло навозом, прелым сеном и молоком. Солнце клонилось к закату, бросало длинные тени.
Где-то вдалеке мычали коровы — их гнали с пастбища.
— Ну, бывай, Коль, — Петька протянул руку. — Счастливо тебе.
— Бывай, Петь. Держись.
Они обменялись крепким рукопожатием, и Колька пошёл прочь. На душе было немного грустно — друга жалко, но и радостно — впереди новая жизнь.
А вечером случилось то, чего Колька совсем не ожидал.
Он сидел на крыльце, смотрел на закат, думал о своём.
Вдруг видит — идёт председатель, Фёдор Иванович. Не к ним ли?
Подошёл, поздоровался, присел на лавку рядом.
— Завтра едешь, Хмелёв?
— Завтра, Фёдор Иванович.
— Молодец. Учись хорошо. Мы на тебя надеемся.
Помолчали. Потом председатель, будто невзначай, спросил:
— А мать где?
— Мамка? В избе, ужин готовит, — ответил Колька и вдруг насторожился.
А чего это председатель про мамку спрашивает?
Но Фёдор Иванович больше ничего не сказал, посидел ещё немного, потом поднялся и ушёл.
А Колька смотрел ему вслед и думал: странно...
Вечером, когда Наталья хлопотала у печи, Колька спросил:
— Мам, а председатель к нам зачем приходил?
Наталья вздрогнула, чуть не уронила ухват, густо покраснела.
— Да так... по делу, наверное, — ответила она невнятно и отвернулась.
Бабка Марья, сидевшая в углу, хмыкнула себе под нос, но ничего не сказала.
Колька замолчал, но в душе у него поселилось смутное беспокойство. Председатель — мужик видный, нестарый ещё, одинокий.
Мамка — вдова, красивая, работящая.
В деревне бабы давно шептались, что Фёдор Иванович на Наталью поглядывает.
А теперь и сам Колька заметил.
И что-то ёкнуло внутри. То ли ревность, то ли страх, что мамка может... ну, выйти замуж, что ли.
Или просто — что-то изменится.
А он не любил перемен.
Но спросить прямо не решился. Только вздохнул и уставился в окно, где закат догорал багровыми сполохами.
Наутро Колька уезжал.
Наталья собрала ему узелок — смену белья, краюху хлеба, варёных яиц, сало в тряпице, банку топлёного масла.
Бабка Марья сунула в карман пиджака три рубля — «на первое время».
— Учись, внучек, — сказала она на прощание и перекрестила его.
Наталья обняла сына, прижала к себе, заплакала:
— Пиши, Коля!
Каждый день пиши! Как устроишься.
— Ладно, мам, ладно, — бормотал Колька, сам еле сдерживая слёзы. — Не плачь. Я скоро вернусь.
Майку запрягли в телегу.
Колька сел, тронул вожжи.
Майка, будто понимая, что хозяин уезжает надолго, вздохнула и медленно побрела по дороге.
Колька обернулся. Мать стояла на крыльце, махала рукой. Бабка Марья — рядом, сухая, прямая, как всегда. Из-за забора выглядывала Нинка, улыбалась и тоже махала.
Петька сопровождал его, отпросился на день, отвезти и обратно вернуться на Маньке.
А дорога уходила вдаль, за околицу, мимо золотых осенних берёз, мимо скошенных полей, мимо речки, уже подёрнутой у берегов тонким утренним ледком. Впереди была новая жизнь.
Колька глубоко вздохнул, вытер глаза рукавом и тронул вожжи:
— Но, Майка, пошла!
Телега заскрипела, затарахтела по ухабам, увозя его навстречу неизвестности. А осеннее солнце, яркое и холодное, поднималось всё выше, обещая долгий, погожий день.
. Продолжение следует.
Глава 4