4 апреля 1866 года шапочник из Костромы Осип Комиссаров одним движением руки изменил ход русской истории. А потом история уничтожила его самого.
Осип Комиссаров в тот день вообще не планировал оказываться у Летнего сада. Ему было 27 лет, он делал шапки, жил тихо, был женат и воспитывал восьмимесячную дочь. Мастерская, небольшой заработок, репутация надёжного ремесленника — вот и весь его мир. Ничего выдающегося, зато и ничего лишнего. (Про то, почему в 1866 году Осип всё еще оставался крепостным я пояснил в конце статьи).
4 апреля выпало на его именины. Хозяин отпустил на день. Осип решил сходить в часовню у дома Петра Великого — помолиться, как положено. Но понтонные мосты через Неву к тому времени уже разобрали на зиму. Переправиться не вышло. Он развернулся и побрёл куда глаза глядят — и вышел к Летнему саду, где у ворот уже толпился народ.
«Зачем стоят?» — спросил у соседей. Ему объяснили: государь прогуливался в саду, сейчас выйдет к карете. Осип встал поглазеть. Таких зевак у императорских ворот всегда хватало — никому не возбранялось.
Он не знал, что рядом стоит человек с бельгийским револьвером и ампулой цианида в кармане.
Студент с пистолетом и манифестом
Осип Комиссаров - уроженец села Молвитино Костромской губернии - по происхождению был крестьянином, а по профессии — шапочником (картузником, шляпных дел мастером).
Осип числился костромским крепостным-временнообязанным крестьянином барона Кистера. В Петербурге работал подмастерьем у шляпного мастера.
Другой герой нашей истории - Дмитрий Каракозов, был мелким дворянином из Саратовской губернии. На момент покушения ему было 25 лет. К тому моменту он уже был дважды отчислен из университетов. Сначала из Казанского, потом из Московского — не мог платить за учёбу. К 1866 году он перебивался случайными заработками, страдал от неизвестной болезни, которую сам описывал так:
«Изо дня в день я ждал смерти».
Между суицидальным отчаянием и революционным фанатизмом он нашёл третий путь: умереть, как он считал, с пользой для народа.
Каракозов состоял в кружке своего кузена Николая Ишутина. Внутри кружка существовала законспирированная ячейка под названием «Ад» — люди, которые готовились к политическим убийствам всерьёз.
Ещё в марте Каракозов купил в ломбарде бельгийский револьвер системы Лефоше, раздобыл патроны.
Несколько недель изучал маршруты Александра II: когда тот выходит, куда идёт, сколько времени занимает путь от Михайловского манежа до ворот Летнего сада. Тренировался стрелять. Написал прокламацию «Друзьям-рабочим» — объяснял, почему убивает царя.
В тот день он занял позицию у ворот, дождался, пока Александр II направился к карете, и начал протискиваться вперёд.
Одно движение — и пуля ушла в небо
Что именно почувствовал Осип в ту секунду он потом и сам не мог толком объяснить.
«Сердце забилось как-то особенно,» — говорил он. — «Увидел этого человека, который спешно пробирался сквозь толпу, и стал невольно следить за ним».
Когда Каракозов вскинул руку с пистолетом, Осип не стал думать. Он просто толкнул его руку вверх. Выстрел грянул — пуля ушла над головой императора. В тот же миг толпа навалилась на стрелка. Людей пришлось сдерживать силой: «готовы были разорвать на куски» — так это описывали очевидцы.
Вмешался оказавшийся рядом генерал Тотлебен, знаменитый инженер, герой обороны Севастополя. Он лично удержал Каракозова от самосуда.
Александр II подошёл к задержанному. Спросил спокойно:
«Ты поляк?» — уже шло польское восстание и первый мотив был очевиден.
— «Русский», — ответил Каракозов.
— «Почему стрелял в меня?»
— «Ты обманул народ».
Царь помолчал, передал арестанта жандармам и поехал в Казанский собор — молиться за чудесное спасение.
Осип Комиссаров в этот момент стоял у ворот и не очень понимал, что происходит.
Из шапочников — в дворяне. За один вечер
К вечеру того же дня весь Петербург знал имя Комиссарова. В театрах публика вставала и пела «Боже, царя храни». Генерал Тотлебен, который первым понял, кто именно спас государя, лично доставил шапочника в Зимний дворец — прямо в тот же вечер.
Александр II встал, обнял Осипа и расплакался. Тут же, на месте, пожаловал ему орден Святого Владимира IV степени. А потом сделал кое-что куда более невероятное: поднял крепостного крестьянина в потомственное дворянство. Отныне Осип Иванович носил двойную фамилию — Комиссаров-Костромской. Специально добавили название губернии, чтобы все знали: вот он, мужик из Костромы, спасший империю.
Дары посыпались со всех сторон. Офицеры военного ведомства собрали 9 000 рублей — купили Осипу дом. Один помещик пожертвовал 320 гектаров земли по берегу Костромы. Государь назначил пожизненную пенсию в 3 000 рублей в год — для сравнения, неплохой столичный чиновник получал примерно столько же.
Французский орден Почётного легиона. Петербургское дворянское собрание зарегистрировало его в своих рядах и устроило торжественный приём. Московское преподнесло золотую саблю.
Некрасов написал стихотворение в его честь. Некрасов — один из главных поэтов либеральной России, который в другой ситуации скорее поддержал бы революционера, чем воспел его жертву:
Сын народа! тебя я пою!
Будешь славен ты много и много…
Ты велик — как орудие бога,
Направлявшего руку твою!
Казалось бы - жизнь удалась! Но тут сработал знаменитый эффект, который в психологии известен, как синдром внезапного богатства. Он описывает психологическое состояние, когда внезапный приток крупных денег, например от выигрыша в лотерею, приводит к импульсивным тратам, стрессу, чувству вины. И в итоге к потере всего капитала. Часто после этого человек чувствует себя намного хуже чем было до богатства.
Шапочник в гусарском мундире
Тотлебен взял Осипа под опеку официально — по прямому указанию царя. Пристраивал его, помогал освоиться в новой жизни, договаривался о жилье.
В 1867 году Осипа зачислили юнкером во 2-й лейб-гусарский Павлоградский полк — одну из самых блестящих кавалерийских частей армии. Офицеры там были сплошь из старых дворянских семей, с вековыми традициями и снобизмом соответствующего масштаба.
Бывшего шапочника они встретили без энтузиазма — просто ледяное презрение и планомерное игнорирование. Комиссаров не умел говорить так, как они. Не знал того, что они знали с детства. Не понимал их юмора, их кодов, их манер. Он был чужим — и все это чувствовали.
Осип начал пить.
Человек, который не чувствовал боли
Вскоре выяснилось, что у нового гусара есть редкая неврологическая особенность: врождённая анальгезия — почти полное отсутствие болевой чувствительности. Он не чувствовал боли вообще. Для кавалериста, который должен понимать, когда получил ранение, это серьёзная проблема.
Тотлебен добился перевода Осипа на лечение. В 1867 году его отправили в Дербент — крепость на Каспии, где работали военные медики. Год в госпитале, потом ещё несколько лет жизни при лечебнице: пиявки, водолечение, прочие методы тогдашней медицины. Местный комендант опекал его как мог, даже генерал Лорис-Меликов заходил засвидетельствовать почтение — от имени государя.
Дербент был, конечно, спасением от полкового остракизма. Но и тюрьмой — слава осталась в Петербурге, а сам Осип застрял на краю империи, всеми забытый.
Провинция, пчёлы и бутылка
В 1877 году Комиссаров вышел в отставку в чине ротмистра — кавалерийский капитан, если по-простому. Поселился с семьёй в Полтавской губернии в пожалованном имении. Пенсии, земля, дворянский статус — на бумаге всё выглядело вполне достойно. По факту человек медленно разрушался.
Он пробовал заниматься пчеловодством, садоводством — ничего не вышло. Навыки ремесленника здесь не годились, а помещичьего хозяйства он не знал и не понимал. Бывший шапочник, который мог сделать отличную шляпу, не умел быть дворянином. Не потому что был плох — просто за пятнадцать лет невозможно стать тем, чем другие были с рождения.
Алкоголизм прогрессировал. В 1880-х о Комиссарове вспоминали в прессе редко и неохотно — в основном в связи со слухами о том, что национальный герой «окончательно спился». Ходили разговоры о попытке самоубийства. Человека, чьё имя гремело по всей империи, всё труднее было найти на карте.
В 1892 году Осип Иванович Комиссаров-Костромской умер в Полтавской губернии. Ему было 54 года. Одни источники называют причиной смерти разрыв сердца, другие — белую горячку. Некоторые современники сообщали, что в момент одного из делириозных эпизодов он покончил с собой.
Его не хоронили с почестями. Никто не приехал. Газеты не заметили. Человек, которого сравнивали с Иваном Сусаниным, которому ставили памятники при жизни и именем которого называли учебные заведения, умер в полном забвении — в провинции, которую едва знал, в чужом сословии, где так и не прижился.
Что осталось
Каракозова повесили 3 сентября 1866 года на Смоленском поле в Петербурге. Перед казнью художник Илья Репин сделал его набросок.
Перед виселицей Каракозов попросил у царя прощения — как христианин у христианина. Александр II ответил через председателя суда:
«Государь прощает вас как христианин, но как царь — не может».
Казнь состоялась при огромном стечении народа.
Революционеры следующего поколения — прежде всего Нечаев — объявили выстрел Каракозова точкой отсчёта новой эпохи политического террора. Дальше было ещё шесть покушений на Александра II. Седьмое, в марте 1881 года, достигло цели.
В Москве в 1866 году в честь Комиссарова переименовали техническое училище — Императорское Комиссаровское. Через полтора века его преемником стал Московский политехнический университет. Имя шапочника до сих пор вписано в его историю.
Сам Осип Иванович за всё это время так и не стал другим человеком. Он остался тем, кем был — простым мастером, который в нужный момент толкнул чужую руку. Этого оказалось достаточно, чтобы изменить историю. И недостаточно, чтобы пережить то, что история сделала с ним в ответ.
P.S. В комментариях спрашивают - как он был крепостным в 1866 году, если крепостное право отменили в 1861 году?
Вопрос вполне логичный, и там были важные нюансы - нужно понять контекст эпохи.
Крепостное право формально отменили 19 февраля 1861 года Манифестом Александра II, но крестьяне не стали полностью свободными сразу.
До выкупа наделов (что затянулось на десятилетия) крестьяне оставались "временнообязанными": они сохраняли зависимость от помещика, несли повинности (барщину или оброк), не имели полной свободы передвижения и многие всё еще считались крепостными в юридическом смысле.
Осип Комиссаров в 1866 году как раз был таким временнообязанным крестьянином барона Кистера из Костромской губернии — он ещё не выкупился и формально числился "крепостным".
Крестьяне выкупали землю у помещиков сами, но государство выступало посредником и кредитором.
Помещик получал от государства 80% стоимости надела (в виде облигаций), а оставшиеся 20% — от крестьян. Крестьяне выплачивали государству весь выкуп в рассрочку по 6% годовых в течение 49 лет — фактически до 1905–1910 гг. для большинства.