Пролог. Час до атаки
Запах гари ещё не выветрился из подвала, смешиваясь с резкой вонью медицинского спирта и пота. Где-то наверху, сквозь бетонные перекрытия, глухо ухали взрывы — далёкие, чужие, уже не опасные. Дроны ушли, оставив после себя новые воронки и новые тихие дома, где больше никто не проснётся.
Сера сидела на перевёрнутом ящике из-под пайков, массируя переносицу. Глаза слипались, спина ныла, но расслабляться было нельзя. Раненые требовали внимания, запасы морфия таяли, а в углу, на груде тряпья, сидел Эйден.
Он здесь уже третьи сутки. Пришёл сам, без оружия, с поднятыми руками, и Сера едва не пристрелила его на пороге, узнав форму Конфедерации. Но Лекс остановил. Просто положил руку на ствол её пистолета и сказал: «Он со мной».
С тех пор парень почти не разговаривал. Помогал таскать ящики, молча перевязывал тех, кого вчера считал врагами, и смотрел в стену пустыми карими глазами. Веснушки на его носу казались сейчас неуместными, почти оскорбительными — такие пятнышки бывают у мальчишек, которые ещё не видели, как горит плоть.
Сера оторвалась от своих мыслей, взглянула на него. Эйден сидел, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку. Рыжеватые волосы ёжиком торчали во все стороны, на щеке запеклась кровь — не его, чужая. Грязная, изодранная форма десантника висела на нём мешком, брони не было — снял сам, когда переступал порог. Жест, полный символов.
— Эйден, — позвала Сера негромко. — Воды хочешь?
Он мотнул головой, не поднимая глаз.
Она вздохнула, поднялась, налила мутноватой жидкости в жестяную кружку и подошла ближе. Села рядом на корточки — плотная, коренастая, с седыми прядями, выбившимися из вечного пучка.
— Знаешь, я тут всех лечу. И всех выслушиваю. Это входит в комплект. — Она протянула кружку. — Давай, пей. Вода не кусается.
Эйден поднял голову. В его больших карих глазах плескалось что-то такое, от чего у Серы защемило сердце. Пустота. Растерянность. И страх — не перед смертью, а перед тем, что он успел натворить.
— Я... — голос его сел, пришлось откашляться. — Я не знаю, зачем здесь.
— Затем, что Лекс тебя привёл, — просто ответила Сера. — А он просто так никого не приводит. Вопрос в другом: как ты вообще под него попал? Такие, как ты, обычно в первых рядах орут «За Конфедерацию!» и дохнут красиво, с верой в глазах. А ты живой. И сидишь тут. С нами.
Эйден долго молчал. Кружка в его руках подрагивала.
— Я... я думал, что знаю, зачем я там, — наконец выдохнул он. — Думал, что это правильно. А потом... Лекс...
Он замолчал, уставившись в стену. Сера не торопила. Ждала.
— Он сделал что-то, чего я не понимал. Сначала. А теперь... теперь кажется, что это единственное, что имело смысл.
Сера чуть склонила голову:
— Рассказывай, мальчик. Легче станет.
Эйден поднял на неё глаза — и вдруг заговорил. Сначала медленно, с запинками, а потом быстрее, словно прорывая плотину, которую строил всю свою короткую жизнь.
1. Идеальный солдат
Эйден не помнил матери. Отец погиб на шахтах Цереры, когда сыну исполнилось пять лет. Дальше были казённые дома, интернаты, «школы для будущих защитников отечества» — так это называлось официально. Неофициально в этих кузницах из сирот ковали идеальное мясо для пушек.
Первое воспоминание: ему шесть, он стоит в длинной очереди к раздаточной. Каша холодная, хлеба дают один ломтик. Впереди толкается старший мальчишка, отбирает у кого-то хлеб. Эйден тогда спросил: «Почему он так делает?» А воспитательница, сухая женщина с седым пучком, сказала: «Потому что может. Сильный выживает. Слабый умирает. Запомни это».
Он запомнил.
В школе их учили, что Конфедерация — это семья. Что генералы — отцы, которые заботятся о них. Что враг — это тот, кто хочет отнять у тебя дом, даже если у тебя никогда не было дома. Показывали картинки: счастливые дети в чистых городах, улыбающиеся колонисты, цветущие сады. И другие картинки: разрушенные здания, трупы, злые лица с подписями «террористы», «сепаратисты», «враги народа».
Эйден верил. Ему легче верить, чем сомневаться. Сомнения наказывали. Веру поощряли — иногда даже лишним куском хлеба.
В двенадцать лет он впервые увидел настоящую войну. Трансляция с фронта — красивая, отретушированная, под бравурную музыку. Солдаты в сверкающей броне, дроны, разрывающие врагов в клочья, генералы, вручающие награды. Эйден смотрел, раскрыв рот, и мечтал стать таким же. Сильным. Уважаемым. Героем.
В четырнадцать он впервые ударил человека. Тот был младше, слабее, попытался украсть у Эйдена паёк. Он бил и не мог остановиться — кулаки входили в мягкое, хрустело под пальцами, а в голове стучало: «Сильный выживает. Слабый умирает». Потом его оттащили. Тот парень остался жив, но смотрел на Эйдена с ужасом. А он гордился собой. Он стал сильным.
В восемнадцать юноша получил распределение. Попал в учебку на спутник газового гиганта, где из него выбивали последние иллюзии розгами и бесконечными марш-бросками. Инструкторы орали, что они — элита, что их боятся, что их уважают. Эйден старался. Он хотел быть хорошим солдатом. Хорошие солдаты получают одобрение. А одобрение — это почти любовь, которой у него никогда не было.
На полигоне он стрелял отлично. В рукопашной — держался. Товарищи по взводу его не замечали, но и не били — уже достижение. Он стал серым, незаметным, удобным. Таким, каких любят командиры.
Единственное, что иногда царапало — сны. В них он видел того мальчишку, которого избил. Видел его глаза, полные ужаса. Просыпался в холодном поту, но утром говорил себе: «Это война. Так надо. Слабые умирают».
Когда пришёл приказ о высадке на Оруин, Эйден обрадовался. Наконец-то настоящее дело. Наконец-то он докажет, что чего-то стоит. Он начистил броню до зеркального блеска, проверил винтовку сто раз и сел в десантный бот с чувством человека, который едет навстречу судьбе.
Судьба оказалась не такой, как на картинках.
2. Трещина
Первая неделя на Оруине стёрлась в памяти кровавым пятном. Зачистки, патрули, перестрелки. Эйден стрелял, когда приказывали, и старался не думать, в кого. Враг — он и есть враг. Так учили.
Но одна деталь застряла в сознании, как заноза.
Это случилось на пятый день. Их группа прочёсывала жилой квартал — или то, что от него осталось. Стены в пробоинах, на асфальте тёмные пятна, запах горелого мяса. В подвале одного из домов нашли женщину с двумя детьми. Они сидели, прижавшись друг к другу, и смотрели на солдат огромными глазами. Старший мальчик, лет семи, заслонял младшую сестру.
Командир приказал вывести их на поверхность — для фильтрации. Эйден пошёл сопровождать. Женщина молчала, только прижимала детей к себе. Мальчишка смотрел на Эйдена с такой ненавистью, что у того внутри всё перевернулось.
— Не бойся, — сказал Эйден, сам не зная зачем. — Мы не тронем. Просто проверим.
Мальчишка плюнул ему под ноги.
— Врёшь, — прошипел он. — Вы всех убиваете. Вы звери.
Эйден хотел ответить, что это неправда, что они защитники, что они несут порядок... Но слова застряли в горле. Потому что вчера он видел, как снайпер снял подростка, выбежавшего из подъезда. Тот мог быть повстанцем. А мог просто бежать за водой.
Наверху их встретил патруль. Женщину с детьми увели. Эйден больше никогда их не видел. Но взгляд того мальчишки — полный ненависти и презрения — остался с ним.
В ту ночь он не спал. Смотрел на свои руки и думал: «А если бы у меня была мать? Если бы кто-то пришёл в мой дом?» Но он запрещал себе додумывать эту мысль. Потому что если додумать — можно сойти с ума.
А потом появился Лекс.
3. Лекс
Эйден увидел его впервые перед вылетом. Сухой, жилистый, с лицом, изрезанным морщинами и шрамами. Глаза — серые, глубоко посаженные, смотрели сквозь тебя, словно видели что-то другое. Седые виски, короткая стрижка, руки в мозолях, которые уже никогда не сойдут. Броня старая, исцарапанная, с отметинами от пуль и осколков — каждая царапина, казалось, имела свою историю.
Парень тогда подумал: вот он, настоящий солдат. Таких показывают в агитках. Такими гордится Конфедерация. Он и не знал, что этот человек перевернёт всю его жизнь.
В десантном боте Лекс сидел напротив и молчал. Эйден пытался завязать разговор, но тот только коротко отвечал и снова уходил в себя. В его молчании нет высокомерия — только какая-то огромная усталость, словно он нёс на плечах груз, которого Эйден даже не мог вообразить.
Потом была высадка. Ад. Крики, выстрелы, взрывы. Эйден вжался в укрытие и палил очередями куда-то в белый свет, потому что боялся высунуться. И вдруг чья-то рука дёрнула его вниз, прижала к стене. Рядом возникло лицо Лекса — спокойное, сосредоточенное, без тени паники.
— Экономь патроны, — сказал он негромко. — И смотри, куда стреляешь. Дыши. Ты справишься.
Эйден тогда не понял главного: почему ветеран, который видел сотни боёв, тратит время на какого-то салагу? Его никто никогда не учил, что старшие должны помогать младшим. В учебке всё наоборот: тони или утяни.
А потом случилось то, что Эйден запомнил навсегда.
Они наткнулись на раненого повстанца. Тот лежал, истекая кровью, и хрипел, пытаясь поднять автомат. Эйден вскинул винтовку, готовый добить, но Лекс остановил его.
— Дай ему морфин, — приказал.
— Командир?! Это же враг!
Лекс посмотрел на него — и Эйден осёкся. В этом взгляде нет злости. Только усталая правда.
— Он своё отвоевал. Не дай человеку умирать в муках.
Эйден подчинился. Трясущимися руками достал аптечку, бросил шприц-тюбик рядом с повстанцем. Тот посмотрел на Лекса с таким удивлением, смешанным с презрением, что Эйден никогда этого не забудет. Враг не понимал, почему солдат Конфедерации его не убивает.
Лекс просто пошёл дальше.
Эйден тогда ничего не понял. Но запомнил. Запомнил, как сжалось сердце, когда он увидел, что враг — тоже человек. Что он страдает. Что он может смотреть на тебя не с ненавистью, а с недоумением.
Трещина в картине мира стала шире.
4. Белый флаг
Следующие дни стёрлись в адской круговерти. Бои, переходы, снова бои. Эйден держался рядом с Лексом, как слепой щенок за матерью. Тот не прогонял, но и не приближал. Просто иногда бросал короткие фразы: «Пригнись», «Цель слева», «Не геройствуй».
А потом случилось то, что разрушило всё.
Они вошли в здание института, где, по данным разведки, держали важного пленника. Эйден шёл за Лексом, сжимая винтовку, готовый ко всему. Но к такому он готовился.
Лекс заслонил собой парня в очках — тощего, лохматого, похожего на испуганного студента. Заслонил от своих. От спецназа, который пришёл их же прикрывать. Эйден видел, как Лекс наставил оружие на элитных бойцов Конфедерации, защищая того, кого они должны были захватить.
Мир рухнул.
В голове билось: «Предательство! Измена! Он враг!» Но тело не слушалось. Эйден стоял, как вкопанный, и смотрел, как Лекс прыгает за этим парнем в пустоту, как исчезает в дыму, как взрывается этаж, отрезая путь.
А потом наступила тишина.
Эйден остался один. Стоял на краю крыши, сжимая винтовку, и смотрел, как горит город. Свои ушли. Спецназ ушёл. Командир мёртв или... или что?
И вдруг он понял: а если Лекс прав? Если этот парень не пленник? Если Конфедерация — не та семья, которой её рисовали?
Мысль стала почти болезненной, чудовищной. Запретной. Но она уже засела в голове, и вытравить её уже невозможно.
Трое суток он бродил по руинам. Прятался от патрулей, от дронов, от своих. Спал в подвалах, пил воду из луж, жевал сухой паёк. И думал.
Вспоминал всё: ту женщину с детьми, мальчишку, который плевался, раненого повстанца, которому Лекс приказал дать морфин. Вспоминал слова инструкторов: «Враг — это не люди, это функция». Но враги были людьми. Они страдали. Они любили. Они умирали.
А Конфедерация... Конфедерация стирала их с лица земли, называя это «зачисткой». Мирные жители для армии были просто «сопутствующим ущербом». Цифры в отчётах. Никто не считал,сколько их — тех, кто попал под раздачу.
На третий день солдат понял: он больше не может быть тем Эйденом, который гордо начищал броню перед вылетом. Тот Эйден умер. Где-то там, на крыше, вместе с верой в Конфедерацию.
Он нашёл вход в подземный госпиталь не потому что выследил, а потому что его привели. Маленький мальчишка — из тех, что швыряли камни в патрули — вынырнул из-за угла, посмотрел на Эйдена своими бешеными глазами и сказал:
— Иди за мной. Лекс велел, если увижу тебя живым, привести.
Лекс жив. Лекс помнил о нём.
Эйден пошёл. Снял броню, бросил винтовку, поднял руки. Потому что оружие ему больше не принадлежало. Оно принадлежало тому, кого он больше не хотел быть.
понравилась история, ставь пальцы вверх и подписывайся на канал!
Поддержка донатами приветствуется, автор будет рад.
на сбер 4276 1609 2987 5111
ю мани 4100110489011321