Бабушка Нюра проснулась сегодня не от будильника — его у неё отродясь не было, — а от света. Солнце, ещё по-утреннему робкое, пробивалось сквозь ситцевую занавеску с васильками, скользило по половичкам и ложилось тёплым пятном на деревянный пол.
Она полежала немного, прислушиваясь к тишине. Тихо было в доме, только часы на стене мерно отсчитывали секунды: тик-так, тик-так. Да за стеной, в хлеву, негромко вздыхала Зорька, кормилица. Хорошо.
Первым делом бабушка Нюра накинула пуховый платок на плечи и прошла на кухню. Чугунную печку ещё с вечера затопила, чтоб к утру тепло стояло. В доме пахло сухими травами, развешанными под потолком, мятой да зверобоем, и чуть-чуть — старой яблоней за окном.
— Ну, с добрым утречком, — сказала она сама себе и привычно засуетилась.
Главное дело утра было — пироги. Затеяла она их с вечера, ещё когда внучку Катеньку ждала. Обещала приехать погостить на выходные. Опара в чугунке поднялась, шапкой полезла, того гляди убежит. Бабушка ловко присыпала стол мукой, и руки сами, по старой памяти, принялись месить тесто. Мягкое, живое, податливое — оно словно дышало в ладонях.
Месит бабушка тесто, а сама глядит в окно. Там, за огородом, колхозное поле начинается. Раньше, бывало, в это время трактора гудели, народ туда-сюда с вилами да граблями сновал. А сейчас тихо. Молодые все в город подались. И её сын с невесткой тоже, внучку вот только на лето привозят. Но не судит она их. Жизнь — она другая стала, быстрая.
— А у нас своя жизнь, тихая, — шепчет она, раскатывая пласт.
Начинку приготовила с яйцом и зелёным луком. Лук с грядки — первый, самый сладкий, только проклюнулся. Яйца свежие, от своих кур-пеструшек. Вспомнила она, как её мать точно так же пироги пекла. В горнице у них стол большой стоял, семья огромная, семеро детей. Мать всегда молитву про себя читала, когда тесто ставила. «Господи, благослови», — и бабушка Нюра, перекрестившись на иконку в углу, начала лепить пирожки. Аккуратные такие, ладные, с защипом сверху.
Пока пироги подходили на печи, она вышла на крыльцо. Села на лавочку, пригретую солнцем. Воздух густой, настоянный на цветущей сирени и свежей траве. Вспомнился ей вдруг дед Пётр. Как он, бывало, с работы придёт, сядет рядом, трубку раскурит и скажет: «Хорошо-то как, Нюра! Живём, и ладно». Двадцать уж лет нет его. А кажется, вот только вчера рукой махнул.
Подумала она о внучке Кате. О том, как научит её пироги печь, чтобы и её руки это тепло запомнили. Чтобы знала она, откуда хлеб на столе берётся, и чтобы умела чувствовать эту тихую радость: когда тесто подходит, когда солнце встаёт, когда из печи такой дух плывёт, что сердце замирает.
Запах поплыл по всей деревне. Ядрёный, масляный, сдобный. Бабушка Нюра достала румяные пироги, смазала их сверху маслицем, накрыла чистым полотенцем, чтоб «отдохнули».
Потом взяла в руки старенькие чётки, которые ещё от маменьки остались. Пальцы сами заскользили по узелкам. Она не вычитывала строгих правил, а просто думала о хорошем. О детях, о внуках, о мире. Спасибо говорила за утро, за тесто, за Зорьку, за то, что ноги ещё ходят, а руки работают.
— Господи, — прошептала она, глядя на голубое небо в разрывах облаков, — хорошо-то как. Спасибо тебе за всё. И за радость, и за печали. Всё путем.
За окном послышался тарахтящий звук. Бабушка Нюра вслушалась. Точно! Автобус. Катенька приехала! Она всполошилась, скинула фартук, поправила платок и вышла на крыльцо.
А на столе, под вышитым полотенцем, ждали румяные пироги. Ждали они новую жизнь, новые разговоры, новый вечер в старом, уютном доме, где пахнет детством, теплом и любовью.