— Вась, я устала, хватит, — тихо, едва-едва слышно сказала сестра и закашлялась даже от такого небольшого усилия.
Василиса вздрогнула, будто ее ударили, оторвала взгляд от книги. По совести говоря, разобрать витиеватый почерк писца в неверных бликах, что плясали вокруг догорающей лучины в кованном светце, было невозможно. Василиса и не читала. Она наизусть рассказывала сестре её любимую сказку. Книга в кожаном переплёте с золотыми накладками, расписанная рукой искусника, нужна была для иного.
Чтобы было за что цепляться, когда предательски задрожат руки, чтобы было куда прятать глаза, когда из них потекут слёзы.
В полноценный приступ кашель не перетёк, но Василиса всё равно велела девке-прислужнице принести отвара. Отвар этот сестра пила давно, с ним ей как будто становилось чуточку легче. А может, Василиса себя этим только утешала. Её сестре уже не был способен помочь ни один отвар и ни один лекарь.
После того, как сестра допила, Василиса помогла ей улечься. Приподняла хрупкое, почти невесомое тело, пока девка поправляла подушки, дала опору, чтобы подвинуться. Сестре уже было четырнадцать, но она всё ещё была похожа на угловатого нескладного подростка, даже не собиралась превращаться в девушку. Василиса погладила её по тонкой паутинке русых волос, подоткнула слишком тёплое для конца лета одеяло. Сестру опять знобило.
— Сказочных снов, моя родная, — сказала Василиса, и по давней традиции собралась убрать книгу под подушку.
— Не нужно, — остановила её сестра. — Не нужно больше сказок. Забери книгу.
Книга в руках Василисы стала тяжёлой, словно каменной, а жар-птица, нарисованная на переплёте золотом, потускнела, перестала ловить отблески света. Как это — не нужно больше сказок? Их сестра всегда любила больше всего, им чаще всего улыбалась, о них просила.
Как это — не нужно больше сказок?
Василисе хотелось спросить, но она знала — не удержит голоса. Сорвётся, заплачет, закричит, сделает то, что при сестре нельзя никак. Поэтому она прошептала только — «спи, родная» и вышла, прижимая к себе книгу. Там, за дверью, никто уже не увидит, что из её глаз катятся слёзы. Если бы можно было как в сказке загадать желание, то Василиса попросила бы, чтоб её сестра перестала умирать.
Отец учил их всех — в сказки, в чудеса, не зазорно верить никому. Старик ты или ребёнок, мужчина или женщина, всё едино. Он считал, что вера в чудеса делает людей добрее и может быть даже сильнее. Верила всегда в это только самая младшая. Может быть потому что ей было всего десять, когда он умер, и это было единственной памятью о нём. Может быть потому что она болела всю свою жизнь и в этих словах находила утешение.
Василиса взяла светец, прокралась сквозь терем, стараясь не особенно стучать каблуками сафьяновых ботинок: не хватало ещё матушку разбудить. Спустилась на второй этаж, прошла сенями до светёлки, из которой отец сделал хранилище. Потянула на себя тяжёлую дверь.
Сказками отец не просто увлекался, он их собирал. Было это дело всей его жизни, всей жизни его отца, деда и прадеда. В светёлке всюду были специальные полки на которых стояли книги, сундуки, в которых лежали берестяные свитки. Василиса прошла вглубь к красному окну, села за стол, за которым отец переписывал свои путевые заметки набело. Положила на столешницу книгу. Пламя в светце успокоилось, стало ровным, почти не плевалось искрами.
Жила-была на свете девушка, звали её Василиса. Не была Василиса особенно красива или мудра. Обычная она была. У Василисы было три брата: два старших, один младший. Старший — Богдан, он хваткий вырос, умный. Дела семейные на себя взял, уехал в страну дальнюю послом царским. Средний брат — Виктор, в дружине царской отряд водил, на войну отправился. Младший брат — Прохор, с отцом поссорился, да в священники ушёл. Не стерпел речей, что сказки старые поперёд богини возвышали. Была ещё у Василисы младшая сестра. Она сказки любила — страсть. Ей бы преемницей отцу стать, но злая хворь-сухотка её часто на постель укладывала, где тут по миру ездить, сказки собирать, да остров Буян искать, к которому дорогу только птицы ведают...
Василиса уронила голову на руки, нависла над книгой. Жар-птица на переплёте взмахивала крыльями, взлетала. Прятала за собой чудесные сказки: про остров Буян, на котором живут чуды, люди умелые, что всему род людской научили и оберегать обещали, про славных богатырей, которые Смерть победить могли.
Где бы ей, Василисе такого чуда найти или богатыря, чтоб рассказал, как сестре помочь? В семье отца считали, что их род пошёл от сказочной героини, лекарки, которая училась у самих чудов. Если это было правдой, то почему не сохранилось ни одной записи от лекарки-мастерицы? Почему остались только сказки да нож с золочёной рукоятью и клеймом в виде жар-птицы на клинке? Отец верил, что нож этот подарил лекарке один из сказочных богатырей, и очень им дорожил. Да только толку с того ножа во время смертельной болезни.
Прохор бы сказал, что Василиса зря потакает сестре и продолжает ей сказки читать. Пусть она лучше их забудет, и к богине в последний час обратится. Старшим давно не было дела до сказок и хранилища отца. Они бы может даже всё из него выкинули, но Василиса не позволяла. Ухаживала, пыль вытирала, книги по местам расставляла. А верила ли?
Василиса, едва касаясь, провела пальцами по золотому тиснению на переплёте. Если её сестре от этого легче — то она будет верить. Раз не в силах сделать что-то ещё.
На следующее утро Василиса взяла слугу, велела седлать лошадей и сбежала за городские стены на ярмарку. В конце лета прилавки на ней становились всё богаче.
Нет, Василисе не хотелось веселиться, не хотелось новых тканей для сарафанов, сапожек и украшений. Казалось, что пока сестра болеет, предательство думать о чём-то, кроме её здоровья.
Дело было в ином.
Три месяца назад, когда сестре стало сильно хуже, матушка привела в дом нового лекаря. Сотни их перебывало у ложа сестры, и никто не смог помочь. Богдан давно запретил пускать их на порог, но стоило ему уехать, как матушка приводила очередного. Василиса не спорила, она и сама немного надеялась, что сестре ещё можно помочь. Только в этот раз всё было иначе.
Лекаря, что матушка привела, звали Кощеем, и слава у него была не слава, а предостережение.
Василиса слышала разное. Говорили, будто Кощей брался только за безнадёжное, и никогда не обещал, что вылечит. Говорили, что после его лечения люди умирали, но никто не мог назвать имён этих несчастных. Но говорили, и что вылечивал он. Поднимал тех, кто при смерти лежал, кто уже к богине в Солнечные Сады собирался. Таких называли по именам, их матушке перечислили, а она ухватилась.
Василисе Кощей не нравился. Что в нём было такого, сказать она не могла. Был он стар и безобразен, от него едва ощутимо пахло гнилью. Он был всегда неизменно высокомерно-вежлив, как будто бы не с боярской семьёй говорил, а с холопами. Был он точен и приезжал в назначенный срок.
А ещё Василисе казалось, что, когда он появился, сестра стала угасать быстрее.
Матушка не хотела верить, молилась богине и плакала. Василису она не слушала, Богдану было бесполезно писать, долго будет идти письмо до заморской страны.
Поэтому Василиса сбегала в те дни, когда должен был приехать Кощей. Не хотела в очередной раз напоминать себе, что беспомощна.
Совесть не позволила Василисе задержаться на ярмарке, уже к полудню она была дома. Могла бы и раньше, да на полдороги у неё захромала лошадь, пришлось спешиваться и вести её в поводу. Василиса, конечно, могла бы оставить лошадь со слугой, а сама пересесть на его, но ей не хотелось торопиться. Она надеялась, что к её возвращению лекарь уедет. Увы, за воротами у коновязи ещё стояли две вороных лошади, а в тени крыльца на ступенях сидел Кощеев слуга, молодой парень, едва ли старше самой Василисы.
Василиса поймала себя на том, что поправляет кокошник, ровняя жемчужные нити у висков, пытается краем глаза разглядеть, сильно ли запылился подол сарафана.
Ну вот ещё, перед кем прихорашивается!
Кощеич встал ей навстречу, стащил со встрёпанных волос шапку, сошёл со ступеней, поклонился. В то, что он слуга, поверил бы только слепой — не носят слуги кафтанов из чёрной парчи, украшенных золотым шитьём, не подпоясываются кушаками с золотыми кистями, не надевают новеньких подкованных сапог. Только вот оружия Василиса при нём никогда не видела, что правда, то правда.
— Здравствуй, госпожа, — сказал он. Улыбнулся, посмотрел ей в глаза.
Василиса невольно разулыбалась в ответ, но одёрнула себя — слуга или нет, но с Кощеем он заодно! Да и глаза у него странные, мутные, словно запотевшее стекло, цвета не определишь.
— И тебе поздорову, — ответила Василиса, чуть вздёрнула подбородок, стараясь казаться строже. — Не уехал ещё хозяин твой?
— Нет, госпожа, — продолжил улыбаться Кощеич, — повезло мне. Тебя повидал.
Василиса фыркнула, отвернулась к лошади, скрывая как прилила у неё к щекам кровь.
— Что, захромала? — тут же оказался рядом Кощеич. — Хочешь посмотрю, госпожа? А то, говорят, у вас конюх приболел, а я в лошадях понимаю.
Отказаться и уйти со двора — Василиса понимала, так будет правильней. Не стоило ей принимать помощи от того, кто был Кощеевым слугой, да к тому же за все эти три месяца так и не назвался ей. Да только чего греха таить, Василиса себе ещё в прошлый раз призналась — ей приятно с ним говорить, хоть и был он иногда странный, как будто не живой. А конюх и вправду заболел — дед Крив был сильно не молод. Василиса посмотрела на окна терема. В сестриной светёлке сейчас был Кощей, идти туда совершенно не хотелось. Тогда она решила — пусть посмотрит Кощеич лошадь. Неужели беда от этого какая может выйти?
По его слову Василиса привязала лошадь к коновязи, подальше от вороных. Всё шло хорошо, но стоило ей отойти за коновязь, а Кощеичу полезть под, и оказаться рядом, как её Стрелка, спокойная выезженная кобылка, вдруг прижала уши к шее, показала зубы и всхрапнула.
— Ой, ну, придумала, — фыркнул в ответ Кощеич. Бесстрашно поймал лошадь за недоуздок, приблизился и легонько подул ей в ноздри. — Давай лучше дружить, красавица.
Стрелка поставила уши торчком, скосила на Кошеича взгляд, Василиса поклясться могла — удивлённый. И так смешно это выглядело, почти по-человечески, что она прикрыла рот ладошкой, чтобы не засмеяться, не напугать кобылу резким звуком. Кощеич почесал лошадь по белой стрелке на лбу, в честь которой та получила имя, погладил по щеке, по шее. Плавно пошёл дальше, вдоль туловища, поглаживая, обозначая присутствие.
— Скажи, — попросила Василиса. — А ты веришь в сказки и чудеса?
Кощеич как-то неловко вздрогнул, сделал видимо что-то не то, кобыла переступила с ноги на ногу, по шкуре её прошла волна мурашек.
— В чудеса? — переспросил он, явно оттягивая ответ. Похлопал Стрелку по боку, успокаивая. — А зачем тебе, госпожа, мой ответ?
— Интересно мне, что люди про сказки думают, — пожала плечами Василиса. Расправила подол сарафана. — Отец мой сказки собирал, и я вот думаю — а не зря ли? Ответишь честно и у меня можешь спросить, что захочешь.
— Даже почему ты не замужем, госпожа? — Кощеич глянул на неё через плечо лукаво.
— Ну, это просто слишком — рассмеялась Василиса. — Брат не неволит, а я любого ещё не нашла, и наплевать мне, что люди перестарком зовут. Ты мне лучше ответь, слуга Кощеев, что на душе у тебя, и у меня что поинтереснее спроси.
Кощеич остановился сбоку от Стрелки, погладил её по спине, похлопал по крупу. Лица его Василиса не видела, но было понятно, что вопрос его как-то задел.
— Если бы были чудеса, — сказал он не слишком уверенно, — то зла наверное никакого не было бы. Так разве может быть?
— Подожди, о чём ты? — тряхнула головой Василиса. — Зло есть, и чудеса есть, и они нужны как раз, чтобы со злом бороться! Тебе что, в детстве сказок не читали?
Слова эти заставили Кощеича обернуться, и Василиса увидела его лицо — растерянное, с застывшими стеклянными глазами.
— Я не помню, — тихо сказал он.
У Василисы холодок пробежал меж лопаток, показалось, что вдруг запахло гнилью. Забеспокоилась и Стрелка. Затрясла головой, фыркнула, неловко переступила с ноги на ногу, толкнув боком Кощеича. Тот опомнился, ухватил её за седло, снова похлопал по крупу.
— Тише, тише, красавица, — прежним ласковым тоном заговорил он. Продолжил разговор, будто ничего не было: — Ну что, теперь твоя очередь на вопросы отвечать, госпожа? Расскажешь мне, чего на свете больше всего боишься?
Ответ на этот вопрос у Василисы был. Она поёжилась под стеклянным взглядом Кощеича, но благо он отвернулся. Наклонился, проводя рукой ниже по лошадиной ноге. Стрелка повернула на него голову и, как Василисе показалось, посмотрела недобро, но когда он потянул её ногу вверх за сустав у самого копыта — подняла.
— Ай, молодец, — похвалил Кощеич, наклонился ещё ниже, разглядывая копыто.
Василиса не стала оттягивать ответ, заговорила, тщательно подбирая слова.
— Все богинины проповедники нас пугают Смертью. Что она враг богини и любого человека, что она вечно голодна. Если я скажу, что боюсь её, то ты можешь решить, что я отговариваюсь, все боятся. Но я правда боюсь. Не за себя, за сестру. В сказках говорят, что тот, кто к Смерти попадает, того навсегда забывают. Ни имени от него не остаётся, ни воспоминания доброго или злого. Боюсь я, что забуду сестру свою. А ещё — что ничем ей помочь не смогу.
«Оттого и хочу верить в чудеса, — додумала Василиса. — Потому что больше надежды никакой нет». Кощеич отпустил лошадиную ногу, выпрямился, подошёл к коновязи там, где стояла Василиса.
— Не буду я тебя в отговорках обвинять, госпожа, — тихо сказал он. Положил руку на коновязь, и Василиса, поддавшись порыву, тоже схватилась за деревяшку совсем рядом с его ладонью. — Нет ничего страшнее Смерти и забвения. И той борьбы, в которой мы не можем победить.
У Василисы комок подкатил к горлу и холодом пробрало до самых внутренностей. Как это — не можем? Спросить она не успела. Кощеич качнул головой, улыбнулся блёкло и натянуто.
— Всё в порядке с твоей лошадью, госпожа, — сказал он. — Подкова расшаталась, а в стрелку камень забился. Надо почистить да перековать, и лучше уже копыта подрезать.
— Стар дед Крив, — вздохнула Василиса. — Надо бы помощника ему брать.
Потом тоже улыбнулась, пытаясь прогнать непрошенный страх.
— Послушай... — сказала она, и запнулась.
Как его назвать? «Эй ты» она даже к слугам не обращалась. И такая злость вдруг её взяла пополам с азартом. Василиса упёрла руки в бока, посмотрела Кощеичу прямо в стеклянные глаза и заявила:
— Раз не велел тебе хозяин называться, тогда я сама тебе имя дам!
— Что? — опешил тот. — Разве можно, госпожа?
— На моём дворе мне всё можно! — перебила его Василиса, лукаво улыбаясь. — Какое бы имя выбрать...
Она прищурилась, Кощеич под её взглядом выпрямился и пригладил растрепавшиеся вихры. Простое имя, из тех что носили слуги, ему не подходило явно. А вот сказочное...
— Иваном будешь, — решила она.
Кощеич откашлялся, но заговорил всё равно хрипло, неуверенно:
— Когда имя нарекают, подарок дарят...
— А и правда, — спохватилась Василиса, сняла с сарафана брошку-птичку. Шагнула ближе, к разделяющей их коновязи, прицепила Кощеичу на кафтан. — Иваном тебя нарекаю, и звать, и знать тебя теперь буду так.
Брошка эта была модная, дорогая: эмаль и чуть-чуть золота. Золото блеснуло в солнечных лучах, отблеск ударил Василисе на миг в глаза, заставив зажмуриться.
— Спасибо, — тихо сказал новонаречённый Иван.
Василиса не сразу поняла, что не так. Голос у него изменился? Или ожило вдруг лицо? А потом заметила. Глаза. У Ивана были совершенно обычные, нисколько не страшные серые глаза.
Да может они всегда такими были? Показалось ей? Прохор говорил, что она девка впечатлительная, придумывает вечно. Верить отчего-то Василисе хотелось в иное. В чудо.
А Иван перегнулся через коновязь и зашептал ей почти на ухо:
— А теперь послушай меня, госпожа. Беги скорее к сестре. Хозяин мой — колдун — недоброе замыслил. Прогоняй его, не бойся, среди дня, да в твоём доме вредить он не станет.
Василиса отшатнулась, нахмурилась, но сказать ничего не успела. Иван повторил, уже громче:
— Беги к сестре, госпожа! Спасай её, если ещё можно!
Это «если ещё можно» ножом резануло. Василиса развернулась и бросилась в дом.
Звать матушку Василиса не стала: не поверит, остановит! Слова Ивана облекли, наконец, в плоть смутные Василисины подозрения, и гнали её — быстрей, быстрей, если ещё можно спасти — в сестрицину светёлку. В сени, оттуда по всходу на второй этаж, и выше, в терем. Василиса задрала подол, чтоб было удобнее перескакивать через две ступени разом. Ворвалась в терем...
И замерла.
Несмотря на множество красных окон и солнечный день, в тереме было сумрачно, как будто Василиса в подклёт спустилась. В углах притаилась тьма, скрыла чёрным подолом роспись на стенах, приглушила звуки. Стоило Василисе сделать шаг, как что-то зашуршало, словно бросилось из-под её ног на маленьких лапках. Она отшатнулась, пригляделась, но ничего не увидела. Василисе хотелось позвать кого-нибудь сильного, бесстрашного, кто разберётся.
Да только некого было.
А пока она тут собирается с духом, её сестра один на один с колдуном.
Василиса выпрямилась, откинула за спину косу и пошла вперёд, впечатывая каблуки в ковёр, укрывающий пол. Тени около сестриной светёлки сгущались, но Василиса не остановилась. Схватилась за ручку двери и распахнула её.
В нос ей ударил запах гнили, явный, яркий, тошнотворный. Кощей сидел там, где вчера сидела Василиса, тени вились вокруг его чёрного одеяния, словно живые. Их было столько, что в светёлке потемнело как поздним вечером, только неопрятная седина Кощея выделялась светлым пятном.
— Убирайся прочь, колдун! — велела Василиса.
Кощей обернулся к ней медленно, неторопливо, как будто ему было тяжело шевелиться. Он был похож на мертвеца: тощий, кости обтянутые кожей, впалые глаза, обрамлённые синяками. Взгляд его парализовывал, но Василиса не поддалась. Она понимала — кроме неё сестру защитить некому.
— Ты думаешь, распоряжаться можешь? — спросил Кощей. Голос у него был неожиданно звучный, даже приятный.
— Могу, — ответила Василиса. — И ты это знаешь. Убирайся прочь и больше приходить не смей.
Она шагнула внутрь светёлки и чуть в сторону, освобождая ему дорогу. Только бы Кощей не заметил в полумраке как её трясёт.
Он тяжело и медленно поднялся, опираясь на деревянную трость, изогнутую, словно змеиное тело, глянул на Василисину сестру. Пошёл к двери, как было велено, но остановился около Василисы. Она замерла. И с чего только она поверила Ивану, что Кощей её не тронет? Сейчас, Василиса поняла это отчётливо и болезненно, он мог сделать и с ней и с сестрой всё, что угодно. А Кощей посмотрел насмешливо: видел, конечно, как она дрожит. Упёр змеиную голову трости ей под подбородок.
— Ты опоздала, — сказал он, и на Василису дохнуло запахом раскисшей от слишком долгих дождей земли. — Мне больше не нужно приходить. Твоя сестра завтра на рассвете умрёт. О, не старайся, это не моё колдовство, и исправить я ничего не могу. Её сожгла болезнь. Она уже умирала, когда твоя мать наняла меня, ты ведь это понимала. Вопрос только в том, что с ней будет после смерти. Я его решил. Спасибо, что дала мне время, девочка, и не путалась под ногами.
Он поклонился, гротескно и ломано, и вышел. Василиса только сейчас поняла, что по щекам у неё катятся слёзы. Она захлопнула дверь, бросилась к окну, распахнула его, пуская в светёлку свежий воздух и свет, подошла к ложу, на котором неподвижно лежала сестра.
— Родная моя, — позвала Василиса, присаживаясь на край. Вытерла украдкой слёзы, осторожно погладила сестру по руке. — Не слушай его, родная. Всё хорошо будет, вот увидишь. Тебе станет получше и мы съездим на ярмарку. Там скоморохи потешки рассказывают, и брошки с птицами продают, прямо как ты хотела...
— Не надо птиц, Вась, — устало перебила её сестра. — Кощей прав. Не важно это было всё и смешно. Птицы, чудеса... Перед Смертью мы все равны. Глупо искать надежду в старых сказках и заповедях богини.
А потом сестра закашлялась, страшно, с хрипом, вцепилась скрюченными пальцами себе в грудь, которую, казалось разрывало. Лицо её побагровело, на подушку упали капли крови. Василиса вскочила, распахнула дверь и закричала, зовя на помощь. На зов прибежали матушка и слуги, окружили сестру, а Василису матушка выставила прочь, словно нашкодившую собачонку. Посмотрела напоследок так, словно это она была виновата в приступе.
В свою светёлку Василиса не пошла, ноги сами понесли её в отцовское хранилище. Там она села за стол, уронила голову на руки и разрыдалась.
Кощей был прав — Василиса давно понимала, сестре не жить. Понимал это и Богдан, не хотела понимать только матушка.
Василиса подняла голову, посмотрела на книгу, которую вчера не убрала.
Чего стоит вера? Чего стоит надежда на лучшее? Она поднялась, подошла к одной из полок, там, где в фальшивом переплёте прятался легендарный, по словам отца, нож. Достала, вытянула из кожаных ножен, украшенных тиснением в виде ветви яблони с огромными плодами. Серебристое лезвие поймало свет из окна, из-за блика показалось, что жар-птица на клейме у рукояти взмахнула крыльями.
Лучше бы это был не нож, а рецепт лекарства!
Василиса отбросила нож, вздрогнула, когда он с глухим стуком ударился об пол. Обняла себя руками. Кому нужны эти сказки и чудеса? Василиса принялась скидывать с полок книги. Сжечь, все их сжечь, бесполезные, пустые, вредные, тысячу раз был прав Прохор!
Когда слёзы у Василисы почти высохли, и она сидела на полу, тихо всхлипывая, бездумно водя пальцами по нарисованному в одной из распахнутых книг богатырю, раздался стук в стекло. Василиса посмотрела в ближайшее окно. Там, снаружи на подоконнике сидел огромный ворон. Василиса подошла, распахнула окно. Птица подпрыгнула, повернулась боком, демонстрируя примотанный к лапке клочок бересты.
Ну уж явно ни от одного из братьев это письмо!
Василиса помешкала, но всё-таки протянула к птице руку. Ворон спокойно дал снять с себя письмо, после встряхнулся, взъёрошив перья, и улетел. Василиса отошла за стол, перешагивая валяющиеся на полу книги, села и развернула бересту.
«Я знаю, как помочь твоей сестре. Как станет смеркаться, отвори калитку на заднем дворе. Иван».
Василиса скомкала бересту и невидяще посмотрела в окно. Врёт? Выманивает?
Как ему верить после того, как он Кощею помогал? А Василиса-то думала, чего это он каждый раз с разговорами к ней пристаёт! Может, люба ему пришлась? А он отвлекал её, оказывается, чтобы хозяину не мешала! Василиса бросила бересту в кучу книг, вытерла лицо рукавом и встала. Хочешь, не хочешь, но с матушкой придётся говорить. А после надо будет приказать слугам спустить все книги в избу, пусть хоть для растопки пригодятся.
К сумеркам Василиса себя извела напрочь: крепкое, казалось бы, решение, не принесло успокоения. Мать закатила ей истерику с криками и обвинениями, а потом спряталась в своей светёлке и молилась там богине. Сестра металась в лихорадке, кашляла так, что казалось ей разрывает грудь и бредила. Раз за разом повторяла, что видит замызганный подол чёрного тряпья, и что Она уже близко. Василиса думала, не позвать ли священника, но боялась, что он откажет, сестра была недостаточно набожна. Тогда она велела принести образ богини из красного угла, поставила перед ним свечи, но отогнать видения это не помогло.
В светёлке всё сильнее пахло гнилью и раскисшей от сырости землёй.
Поэтому, когда девка привела в светёлку Ивана, который прибыл якобы по поручению Кощея, Василиса не сопротивлялась. Сестра лежала в беспамятстве, надежды уже не было.
— Ну, и зачем ты пришёл? — спросила Василиса устало. Злые слова слетели с языка сами: — Глумиться, али за выкуп предлагать сестру спасти? Так на платье себе богатое заработал, слуга?
Иван замялся в дверях, понурился, стащил с волос шапку, пихнул её за кушак.
— Ты сначала выслушай, госпожа, — сказал он смиренно, — а потом уже суд суди.
Василиса посмотрела на лик богини, потом перевела взгляд на бледную как полотно сестру, на её покрытый испариной лоб, на кровавые следы на подушке. Отослала девку, а Ивану велела:
— Говори.
Иван прошёл вглубь светёлки, остановился в ногах ложа, напротив сидящей у изголовья Василисы.
— У моего хозяина есть книга, — послушно начал Иван. — Он в неё записывает имена.
— И что? — нахмурилась Василиса. Отвернулась от него, потянулась потрогать сестрин лоб, не горит ли от жара.
— Имя — это отпечаток души. Владея им, можно человеком завладеть.
Василиса вздрогнула, замерла, не донеся руку.
— Дальше! — поторопила она, скрывая дрожь в голосе за резкой интонацией.
— А вот что дальше, — сказал Иван. Отвернулся к окну, продолжил отстранённо: — Кто к Кощею в книгу попал, тот слабовольным становится и постепенно из памяти людской стирается. И сам о мире меньше помнит. Кощей таких подчиняет, обманывает.
Имя в книге записанное? Василиса сжала руки в кулаки, выпрямилась на стуле.
— Ты мне сказки пришёл рассказывать? Поглумиться всё-таки хотел?
Иван вздохнул, спросил, не оборачиваясь:
— Как твою сестру зовут, госпожа?
Василиса открыла рот — ответить — и осеклась. По затылку её побежал холодок, пальцы внезапно ослабели, разжались.
— Я не помню, — прошептала она.
Более того, Василиса не могла сказать, как давно кто-нибудь называл сестру по имени. Матушка, слуги, соседи, которые всё реже справлялись о её здоровье, девка, которая проводила с ней дни напролёт... Василиса всмотрелась в лицо сестры, бледное, словно восковое в неверных бликах светцов и свечей, как будто бы уже безжизненное. Только тяжёлое, рваное и хриплое дыхание, что поднимало тощую, по-птичьи хрупкую грудь, выдавало, что она ещё жива.
Имени, драгоценного любимого имени, это вспомнить не помогло.
— Он из памяти её вашей забирает, — продолжил Иван. Обернулся, посмотрел на Василису, но в полумраке она видела только пятно его лица и не могла разглядеть глаз. — Умрёт она — и все её забудут. А она сама к Смерти попадёт и та пожрёт её.
Кончики пальцев у Василисы словно льдом сковало — как если по зиме руку в прорубь опустишь. Один из светцов зачадил, Иван подошёл ближе к Василисе, поправил лучину. Огонь отразился в его глазах, и Василиса вдруг поняла.
— Твоё имя тоже у него в книге.
— Да, — кивнул Иван. — И я совсем ему противиться не мог. Он говорил, я делал, всё как в тумане было. Прости, я не хотел вредить тебе.
Иван замолчал, неловко смял концы кушака, Василиса почувствовала, что кровь приливает у неё к щекам. Она закусила губу, осторожно тронула его рукав.
— Прости, что я...
— Ничего, — чуть улыбнулся Иван. — Я понимаю. К тому же ты мне здорово помогла.
— Когда дала тебе имя! — поняла Василиса. — Теперь ты свободен?
— Нет, — качнул головой Иван. Отогнул ворот кафтана, показывая переколотую на рубашку брошь-птичку. — Это хорошее имя и хороший подарок. И, благодаря им, я смог прийти и сказать тебе всё это. Но Кощей сильнее и нарушить его прямой приказ я не смогу.
— Как он получает имена? — спросила Василиса, вновь переводя взгляд на сестру.
— На это нужно согласие. Человек сам должен отдать имя. А Кощей очень хорошо умеет убеждать. Запугивать смертью близких, например.
Кощей запугивал её сестру, а она, Василиса, сбегала, намеренно оставляла их один на один. Трусиха! Если бы она была чуть внимательней, чуть смелее! Пытаясь отвлечься от горьких мыслей Василиса спросила:
— Так с тобой было?
Иван вздохнул, сел на пол рядом с Василисой, опёрся спиной о ложе.
— Со мной всё иначе, — грустно ответил он. — Мой отец попросил у него услугу. За эту услугу Кощей велел отдать то, чего тот дома не ждёт.
— Ты обещанное дитя! — ахнула Василиса.
— Да, поэтому и без книги ему принадлежал, — кивнул Иван. — Сперва он пытался меня на сторону Смерти посулами переманить, но ему надоело, и он записал моё имя в книгу.
Василиса помешкала, а потом сползла со стула, села рядом с Иваном на пол, почти касаясь его плеча своим.
— Мне очень жаль, — сказала она.
— Не это сейчас важно, — тряхнул головой Иван. — Сейчас надо твоей сестре помочь. Я не лекарь, чтобы её вылечить, но как душу спасти — знаю.
— Она умрёт? — спросила Василиса едва слышно. Хоть сестра и лежала в беспамятстве, говорить об этом в полный голос казалось кощунством.
— Да, — склонил голову Иван. — Вопрос только, что её ждёт дальше.
Василиса поняла, что сейчас расплачется перед совершенно чужим человеком. Иван тоже это понял, схватил её за плечи, заставил повернуться корпусом на себя, сжал крепко.
— Смотри на меня, Василиса, и слушай, — сказал он уверенно. — Каждый человек может однажды прочитать из книги одно имя. Надо положить на книгу ладонь, и вспомнить того, кому оно принадлежит. Чем подробнее — тем лучше. А потом открыть книгу, найти имя и вырвать страницу с ним. Повтори.
Василиса послушно повторила, осмысливая что ей было сказано, Иван кивнул и продолжил:
— Кощей уехал, его не будет до рассвета. Нарушить его приказ и провести тебя в дом я не могу. А вот сделать вид, что не заметил, как ты за мной пошла — да. Понимаешь?
Залезать в чужой дом, искать там колдовскую книгу... А если эти угрозы про Смерть — сказки? Что если это нужно, чтобы заманить её к Кощею в дом? Как проверить, что Иван не врёт?
Сестра завозилась на ложе, заметалась, что-то зашептала в лихорадке. Василиса вывернулась из рук Ивана, подскочила, наклонилась над сестрой, погладила её по покрытому испариной лбу, зашептала:
— Тише, родная, тише, всё хорошо, я рядом.
От сестры пахло гнилью и сырой землёй как из разрытой могилы.
Иван тоже поднялся, отошёл к окну, распахнул ставни. Порыв легкого ветерка задул свечи у образов богини, колыхнул пламя на стоящем поодаль светце.
— Чтоб дышалось легче, — объяснил Иван. — И чтобы птицы-проводники могли прилететь.
Василиса вскинулась, но сказать ничего не успела. Иван тихонько запел колыбельную. Колыбельной этой папа научил маму и она пела её всем им. Было там про птиц, что знают дорогу на чудесный остров Буян, было про чудов, что живут на том острове и знают, как Смерть победить. Сестра задышала ровнее, успокоилась.
— Ты вспомнил про сказки, — тихонько сказала Василиса, когда песня закончилась. Иван кивнул.
— Пока я их помнил, даже когда уже был без имени, было проще. Как будто было куда спрятаться от того, что Кощей творил и что меня заставлял.
— Но что-то никто не пришёл и не спас тебя, — повела плечами Василиса, отвернулась, пряча выступившие против воли слёзы. — Всё это бесполезно и вредно только.
— А ты как же? — улыбаясь спросил Иван, и лицо его в полутьме словно осветилось. — Нашлась та, которая верила в сказки и сделала как надо, не чудо разве? Чудеса ведь сами по себе не происходят. Их должен кто-то совершать.
Василиса встретилась с ним взглядом и замерла, зачарованная. Да правда ведь, даже в сказках не само собой всё происходит. Вот совершила она чудо для незнакомого человека, а для сестры боится и не верит, что это необходимо? Слёзы продолжали течь по щекам, сестра спала мирно, но её хриплое дыхание не давало забыть, что беда не миновала. Зато теперь Василиса точно знала, что должна делать.
Василиса проводила Ивана, да только не к воротам, а на конюшню. И, пока он чистил Стрелке копыто и седлал её, Василиса собиралась.
«Бери с собой то, что взяла, будь ты сказочной героиней», — напоследок сказал ей Иван. Василиса взяла простой плащ, спрятаться от любопытных глаз, положила в отцовскую сумку маленький переносной светец, связку лучин и огниво. Собралась уходить, как поняла вдруг, что ещё должна взять. Сбегала в комнату с книгами, нашла там нож с клеймом-жар-птицей и повесила его себе на пояс. Думала, что почувствует себя глупо, но наоборот, теперь ей показалось, что всё правильно.
Потом она отвлекала слуг, чтобы Иван вывел лошадь со двора. Дальше уже было легче. Василиса велела слугам не беспокоить её и сделала вид, что ушла в свою светёлку, а сама выскользнула через заднюю калитку на улицу. Она ехала за вороным Ивана по спящим улицам города, стараясь не приближаться, никто не обращал на них внимания — подумаешь, путники поздние. И было это так до смешного просто, что Василису начала бить дрожь — она как будто в ловушку ехала по своей же воле.
Дом Кощея стоял в торговой слободе, в глубине, меж домов постарее. Рассмотреть его толком Василисе не удалось — она боялась упустить из виду Ивана. Заметила только, что это небольшой, толком ничем не украшенный двухэтажный дом, ставни в котором заложены наглухо, как будто там никто не живёт. Василиса привязала Стрелку за сараем, вернулась к крыльцу и скользнула в приоткрытую дверь.
В сенях было светло — Иван оставил гореть лучину в высоком напольном светце — и пусто, только лавки вдоль стен. Василиса поёжилась: ну не может быть в человеческом доме так пусто, как будто тут не живут — ни тебе инструмента, ни товара, ни трав — Кощей в конце-концов лекарем притворяется!
Василиса качнула головой, огляделась внимательней. Куда же ей?
Рядом со спуском в подклёт на полу лежала брошка-птичка. Кончики пальцев у Василисы онемели, когда она поднимала брошку, то почти не чувствовала прохлады эмали. Спускаться во тьму, не зная, что там ждёт... Василиса сжала птичку в кулаке. Если она героиня сказки, то больше ей ничего не остаётся.
Василиса достала из сумки лучину, вставила её в свой светец и пошла вниз. Сход был сделан на совесть, почти как ступени у неё дома в терем. По иным бы Кощей и не спустился, вон, еле ходит.
Чем ниже Василиса спускалась, тем сильнее сгущался мрак. Не удивительно — подклёт у этого дома был под землёй, но Василисе казалось, что это не обычная темнота погреба.
Звуков не было, пахло гнилью и сыростью, воздух не двигался. И было вокруг не холодно, как должно бы в сыром подполе а... никак. Не жарко и не холодно, липкий пот не от того тёк у Василисы по спине. Не от того дрожал в её руке светец и гнал по земляным стенам ломаные тени.
А от того, что она поняла — она спускается в Царство Смерти.
Сход закончился массивной дверью без засова. Василиса подёргала её, толкнула — заперто. Если это дверь в Царство Смерти, то она подчиняется правилам. Василиса знала — в одной из сказок герой попадал в Царство Смерти в полночь и проводником ему была птица. Что ж, птица у неё есть, а полуночи придётся подождать. Василиса села на ступени, положила на колени сумку, поверх — брошь и сказала:
— Птичка-невеличка, как придёт время двери открывать, дай мне знать.
Тьма вокруг неё сгущалась. Наползала клочьями, притворялась подолом чёрного замызганного тряпья, вздыхала шорохами. Слушать их было невмоготу, и Василиса стала вслух рассказывать сказки. Тьму слова не разгоняли, но звук собственного голоса успокаивал. Василиса сменила одну лучину в светце, потом вторую. Каждый раз меняя лучины, она спрашивала:
— Не пора ли, птичка?
Птичка молчала.
Когда пришло время менять третью лучину, Василиса начала сомневаться, не зря ли она тут сидит и непонятно какого чуда ждёт? Бездумно, скорее по привычке, чем надеясь на ответ, спросила у птички, не пора ли.
— Пора, Василиса, — ответила та голосом Ивана.
Василиса вздрогнула, едва не выронила и брошку, и светец, подхватилась со ступеней, шагнула к двери. Перед тем, как взяться за железное кольцо, Василиса, ну сказок навспоминалась, не иначе, сказала:
— Я железных сапог не топтала, медных хлебов не едала, посохов свинцовых не ломала, но к границе всё одно дошла. Проводник у меня есть и цель. Отворяйся!
Дёрнула за кольцо — и дверь отворилась без усилия и скрипа.
Тьму за ней не мог разогнать даже свет лучины. Брошка в Василисиной руке засветилась вдруг золотом, выбралась из ослабевшей хватки, взмахнула крыльями и первой перелетела через порог. Василиса замешкалась, прежде чем шагнуть следом, и услышала, что далеко наверху, буквально в ином мире, хлопнула дверь. Послышались шаги по деревянному полу и стук трости, знакомый звучный голос позвал:
— Эй, помощничек! Хватит спать!
Кощей вернулся!
Василису бросило в жар, а потом сразу в озноб, она поспешила задуть лучину, чтоб Кощей не увидел свет, зажмурилась и шагнула через порог. Дверь за её спиной затворилась, птичка погасла.
Первым делом Василиса достала из сумы огниво, заново зажгла лучину.
Кощей вернулся, и теперь она в ловушке! Бежать отсюда прочь, спасаться, пока её ещё не схватили! Василиса заставила себя остановиться, глубоко вдохнула, выдохнула. Если Иван не наврал и не знал, что Кощей так быстро вернётся, то он отвлечёт его, потянет время. Если нет — то она уже в ловушке и худшее, что может сделать — начать носиться как курица с отрубленной головой. Надо найти книгу. И времени у неё в любом случае очень мало.
Место, в котором она оказалась, было небольшой клетушкой, если не знать, что ты в Царстве Смерти — ни за что не догадаешься. Только, конечно, в подклеть обычно не приносят столько мебели и не ставят её прямо на земляной пол.
Василиса пробежалась вдоль полок со стеклянными банками. В некоторых что-то шевелилось, и она предпочла не останавливать на этом взгляд. Распахнула крышку сундука. Была там куча свитков и книг, как выбрать, если некогда вчитываться? Не жалея дорогой ткани сарафана, Василиса встала на колени перед сундуком, начала одной рукой копаться там, выкидывая наружу ненужное. Слишком медленно! Василиса прикусила губу, перестала открывать книги и читать названия в неверных бликах лучины. Она же наверняка поймёт, что перед ней нужная книга! Одна из книг сверкнула золотым переплётом, Василиса поспешно потянулась к ней, но замерла. В сказках золото всегда отмечало что-то хорошее. Не может быть книга Кощея отмечена золотом. Не то! И лучше не трогать, вдруг ловушка! Василиса вскочила на ноги, метнулась к столу.
Там стояли склянки с жидкостями странных цветов, лежали ржавые, не иначе пыточные инструменты. Василиса хотела бежать дальше, но заметила на столе прикрытую чёрной тканью книгу. Откинула в сторону ткань и увидела перед собой тёмный кожаный переплёт без украшений. Хотела подвинуть поближе, но книга не поддалась, так и осталась лежать, словно приколоченная. Похоже вот, перед ней то, что нужно.
Василиса занесла руку над переплётом, но замешкалась. Иван, получается, не соврал. Не стал бы Кощей давать ей столько времени, если бы знал, что она в его подвале. Давно был бы уже тут.
Значит то, что Иван рассказывал про себя — правда. Не хочет он служить Кощею, но не может этого не делать. Поймёт Кощей, что он ей помог, что сделает? Да всё, что угодно, Иван полностью в его власти. Василиса поняла отчётливо: только она сама и может его спасти.
Василиса глубоко вдохнула, успокаивая мысли, но сердце всё равно заполошно колотилось в груди. Имя сестры прочитать сможет он. Или, если он уже читал имена из этой книги, то она заставит сказать Кощея. У неё при себе чудесный нож, и она читала много сказок. Она знает, что нужно делать.
Рука её дрожала, Василиса совсем не была уверена, что поступает правильно, но ей вспомнились слова Ивана.
Чудеса ведь сами по себе не происходят. Их должен кто-то совершать.
***
***
Переплёт колдовской книги оказался на ощупь тёплым и чуть шершавым. Василиса закрыла глаза, вызвала в памяти лицо Ивана, их разговоры, каждый раз, когда Кощей приезжал к сестре. Вспомнила, как он нахмурился, когда она спросила его про сказки, как наоборот, улыбнулся, когда к нему вернулась память. Вспомнила, как сидела с ним плечо к плечу, как держалась за коновязь, почти касаясь рукой, как вгоняли её в краску его слова.
И распахнула книгу.
Зашуршали желтоватые страницы, исписанные непонятными символами, замелькали, перелистываясь сами по себе. Василиса ухватила глазом знакомые буквы, прихлопнула страницу рукой.
Неждан — было написано там ровным почерком.
Василиса смяла страницу, рванула её из книги, поднесла к лучине, давая заняться огню. Сказала на всякий случай вслух.
— Неждан свободен теперь от Кощеевой власти!
Как бы было хорошо сжечь всю книгу, но Василиса не знала, спасёт ли это сестру, если имя не было прочитано.
Рассуждать времени не было — Василиса догадывалась: уж то, что у него отняли слугу, Кощей поймёт быстро, и пойдёт проверять, что же происходит.
Василиса покидала обратно в сундук те книги, которые оттуда достала, подобрала брошку. Книгу с именами она наоборот распахнула, а ткань, которой та была укрыта, откинула в сторону. Василисе было нужно, чтобы Кощей пошёл именно туда, где она нарисовала чудесным ножом незамкнутый круг. Благо на земляном полу, да в полутьме его не видно. Сама она погасила лучину и встала справа от двери, чуть поодаль, чтобы не попасть в круг света от лучины, и так, чтобы входящий не заметил её сразу. Сжала в одной руке брошку, в другой — нож.
Ждать пришлось не долго. Шагов по лестнице Василиса не слышала, хотя стояла, затаив дыхание. Дверь распахнулась, Кощей влетел внутрь тёмным пятном, следом за ним — Иван («Неждан», — поправила себя Василиса) со светцом. Кощей не останавливаясь пошагал, прихрамывая и опираясь на трость, к книге, Неждана Василиса удержала за рукав. Они встретились глазами, Василиса увидела, как Неждан растерян. Улыбнулась ему и кинулась замыкать круг.
До книги Кощей не дошёл буквально шага. Остановился, словно наткнулся на невидимую стену, медленно обернулся.
— Вот значит, как, — сказал он. — Я должен был догадаться, что это ты.
Василиса отвесила ему шутливый полупоклон, обернулась к Неждану и хотела спросить, сможет ли он прочитать имя её сестры. Кощей не дал ей заговорить.
— Думаешь, что суженого своего пришла спасать, — спросил он. — А уверена, что он тебе всё рассказал?
— Для того, чтобы благодарной человеку быть и помочь желать, не обязательно его суженым звать, — огрызнулась Василиса, хотя щёки у неё предательски потеплели.
Кощей звучно рассмеялся, переступил внутри круга с ноги на ногу, поставил трость перед собой, опёрся о неё обеими руками.
— Я хочешь, Василиса, историю тебе расскажу? — насмешливо предложил он. — А после посмотрим, не решишь ли ты, что зря променяла сестру на него.
Неждан всё также стоял столбом и молчал, словно не о нём шла речь — то ли зачарован, то ли... Василиса сжала крепче рукоять ножа, вздёрнула подбородок.
— А имя сестры ты мне назовёшь, — сказала она, стараясь звучать повелительно и уверенно. — Есть у меня на тебя управа!
— То, чем ты рисовала круг? — переспросил Кощей. Улыбнулся, но улыбка его в колеблющемся свете лучины была зловещей. — Сильная вещь, но не достаточно, чтобы мне навредить. Да и как ты это сделаешь? Зайдёшь ко мне в круг? Ну, попробуй, девка. Повеселишь меня.
Василиса закусила губу и не стала отвечать. Надо будет — и войдёт! И посмотреть ещё придётся, кто кого: средний брат ей показывал, как на ножах дерутся!
В этот момент ожил, наконец, Неждан. Чуть обернулся к ней, начал было:
— Госпожа, я...
— А ты — молчи лучше, — почти с настоящей теплотой посоветовал ему Кощей. — У тебя ещё есть шанс у меня прощение заслужить.
— Прощение? — переспросил Неждан. — За что это?
Кощей подался вперёд, ответил хлёстко, резко:
— За неблагодарность. Я тебя из навоза достал, напомнить? Напомнить, что семье твоей жрать было нечего, когда я за тобой пришёл? Ты думала, перед тобой царевич, а, девка? Сын конюха он! Это я его отмыл, грамоте выучил и паре фокусов колдовских, я его одел! И вот так он мне за это отплатил!
— Я не просил об этом! — отшатнулся Неждан.
Светец в его руке дрогнул, по стенам метнулись тени, лицо Кощея превратилось в безглазую маску. Василиса крепче схватилась за нож. Нет, нельзя было сказать, что Неждан ей наврал. Она сама всё придумала.
— Не просил, — кивнул тем временем Кощей. — Да брал с радостью. Напомнить тебе, как ты радовался хорошей еде, как охоч стал до дорогого платья? Как тебе нравилась наука колдовская, напомнить?
Неждан не ответил, опустил глаза, а у Василисы захолодило спину. Значит наврал всё-таки? Значит она прогадала и зря его освободила?
— Ты послушай меня лучше, Неждан, — продолжил Кощей спокойно, покачал головой. — Ты ж ей не нужен будешь. Она спасёт сестру, скажет тебе спасибо, и всё. Ты куда пойдёшь-то дальше? Побираться? Носить обноски и жить впроголодь? Дома тебя никто не ждёт, ты это знаешь. В городе ты никому не нужен. Ты без меня никто и звать тебя никак, хоть имя своё ты и получил назад.
На стенах дрожали тени, воздух всё сильнее пах гнилью и сыростью. Надо было бы что-то сказать, но Василисе ничего не шло на ум. Обещать Неждану помощь? Покупать его, как покупал сейчас Кощей?
— Разомкни круг, — велел он. — И я возьму тебя в ученики.
Неждан вскинулся, его свободная рука сжалась в кулак. Он шагнул к кругу, Василиса наоборот попятилась к двери. Успеет ли убежать она сама? Простит ли когда-нибудь себя, что ошиблась и заплатила душой сестры? К горлу подкатывала горечь, рука с брошкой сжалась в кулак так, что острые края впились в кожу. Василисе хотелось обругать этого Ивана, который оказался совсем не героем из сказки, но она молча отступала к двери.
— А шёл бы ты, — сказал Неждан и сплюнул на пол. — Голову ребёнку дурить это ты мастер. А потом платой чужие жизни требовать. Да я от голода сдохну лучше, чем к тебе в ученики пойду!
— Щенок, — процедил Кощей.
Неждан показал ему неприличный жест и пошёл в обход круга к столу с книгой. Протянул к ней руку.
— Осторожно! — закричала Василиса.
Кощей размахнулся и ударил тростью. Василисе показалось, что метит он в Неждана, тот и сам обернулся, пригнулся. Трость ударила по невидимой границе высекла сноп золотистых искр, пустила, как молния по небу, змейки трещин.
— Сильная вещь, — оскалился Кощей, в полумраке казалось, что его лицо высохло ещё сильнее, кожа повисла на черепе. — Но меня она долго не удержит.
Василиса понимала — надо бежать. Кощей вот-вот освободится, доберётся сначала до Неждана, потом до неё, какой тут ножевой бой, не жить ей! Неждан это должен был бы понимать получше её, но он закрыл глаза и положил руку на переплёт колдовской книги. Кощей размахнулся вновь.
Мысль о ножевом бое напомнила Василисе о том, что нож чудесный у неё всё ещё в руке. Подчиняясь наитию, Василиса ухватилась за рукоять двумя руками, подбежала к краю нарисованного на земляном полу защитного круга, упала на колени и со всей силы воткнула нож в черту.
Полыхнуло.
Клеть осветилась ярко, ярче чем днём, над ножом взлетела, расправляя крылья, огромная огненная жар-птица. На Василису дохнуло жаром летнего полудня, живым, яростным. Кощей упал, закрываясь локтём, сама Василиса зажмурилась, вскрикнула от рези в глазах, но ножа не выпустила, на ощупь спрятала в ножны на поясе.
— Давай, поднимайся, госпожа, — зашептал ей на ухо Неждан. — Он сейчас очухается, бежать надо!
Она позволила себя поднять, почти повиснув на нём, преодолела лестницу. Зрение постепенно возвращалось, и занимающийся рассвет не ударил по глазам, когда они выскочили из дома. Неждан сунул ей в руки клочок рваной бумаги.
— Вот, читай скорее!
Василиса расправила его и прочитала вслух.
— Любава.
Любава, Любавушка. Родная, любимая сестра. Василиса осела на землю и заплакала, давясь всхлипами. Неждан сел рядом, обнял её, и Василиса уткнулась ему в грудь, вцепилась в кафтан. Они успели. Её Любавушка не достанется Смерти.
Выплакаться Неждан ей не дал, поднял, взял в повод её Стрелку и вороного, на котором ездил, и повёл их всех со двора.
— Так просто Кощея не убьёшь, — говорил он. — И будь внимательней теперь, госпожа. Напрямую он тебе вредить не станет, ты боярышня, семья твоя на виду. А вот пакость какую подстроить — это он запросто.
Василиса кивала, но всё это сейчас казалось далёким, менее настоящим, чем чудесный нож, в котором пряталась жар-птица.
— Ты домой поедешь? — спросила Василиса.
— Нет, — качнул головой Неждан. — Там меня правда не ждут. Ты прости, госпожа, что я не сказал всего. За что-то стыдно было, за что-то боязно. Я бы конюхом к тебе в дом попросился, деду Криву вашему в помощь, да ты не возьмёшь теперь, наверное.
— В конюхи не возьму, — кивнула Василиса. Подержала паузу, с несколько мстительным удовольствием наблюдая за его понурым видом. — Я собираюсь дело отца продолжить, по деревням ездить, сказки собирать. Возвращать людям веру в чудеса. А дело то опасное, провожатый мне нужен. Опытный и бывалый. Поедешь со мной, Неждан?
Он посмотрел ей в глаза, в миг оживая, ответил поспешно и пылко:
— С тобой — хоть на край мира, госпожа, или к Смерти в лапы!
Василиса улыбнулась, хоть по лицу её всё ещё текли слёзы. Если верить сказкам, то Любава сейчас на острове Буяне среди чудов. Ей радостно и больше не больно. Она это заслужила. И Василисе очень хотелось в это верить.
Нет. Она в это верила.
Автор: Полина Полунина
Источник: https://litclubbs.ru/writers/12040-pohititel-imyon.html
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: