Следующим утром, едва поднялось солнце, Третьяк вошел на двор к бабке Светане. Озираясь по сторонам, он поднялся на крыльцо и протопал в избу. На его стук в дверь горницы травница откликнулась сразу.
- Входи, кто там?
- Здрава будь, баба Светана!
Завидев парня на пороге, старуха ахнула:
- Сынок! Стряслось чего, али запросто так пожаловал? Ты не стой, садись.
Третьяк, опустившись на лавку, сызнова огляделся и приметил про себя, что Малуши нету нигде вовсе. Он нахмурился и проговорил:
- Дык… с отцом неладно: хворь эта проклятая никак отпускать не желает! Уж Грунька ему и отвары стряпает, и каши жидкие, а все одно – схватывает нутро в самые нежданные мгновения.
- Ох… - покачала головой травница, - худо, худо… как же быть нам… сейчас покумекаем…
Бросив дела, старуха проковыляла в дальний угол избы и достала с полавошника туесок.
- Вот, гляди… это – трава иная… она боль умерит… токмо по паре щепоток ее в отвар добавлять надобно – дюже сильная она… ох… лучше сама я отвар состряпаю… погоди покамест… управлюсь и с собою тебе крынку налью!
- Благодарствую…
- Сам-то как? Плечо зажило? Все делал, как я тебе сказывала?
- Угу… Грунька мне подсобляла снадобье накладывать… кажись, полегчало... токмо следы все равно останутся – и на плече, и на лбу…
- Ну, это для мужика не страшно!
- Не страшно. А что ж – Малуши сызнова дома не видать? Нешто в лес убёгла?
Старуха поджала губы:
- Убёгла…
- Да как же? Одну ты ее отпустила, это после давешнего-то?!
Во взгляде Третьяка блеснуло негодование.
- Отпустила, сынок… что поделаешь…
- Не возьму я в толк чего-то, - нахмурился парень, - пошто воли ей столько даешь, баба Светана? Али позабыла ты, что на реке с нею случилось? А ежели сызнова немочь на нее нападет? Как в лесу мы ее сыщем?!
Травница не могла открыть Третьяку истины, потому тяжело вздохнула, собираясь молвить неправду.
- Трудно с нею нынче сладить, - проговорила она. – Выросла девка, смекать стала, что однажды все заботы лягут на ее плечи. Потому и стремится сама все делать: и за травами целебными ходить в места наши тайные, и по ягоды, и по грибы. Свою силу и умения испытать ей охота явилась! Что поделаешь – она ведь тоже травница. Заместо меня останется людям помогать…
- Ну ты, баба Светана, себя-то не хорони раньше сроку! Пошто о смерти мыслишь? Рано тебе еще, рано!
- Ох, сынок… - отозвалась старуха от печки. – Мое время-то на исходе, вестимо!
- Будет тебе! Поживешь еще! А Малуше все же спуску не давай! Тогда-то, на реке, вовремя я спохватился, а, ежели в лесу с ней что случится – тут можно и не сыскать девку…
Травницу аж передернуло от его слов, но она смолчала. Растревожил Третьяк ее душу, разбередил сердце, которое она так старательно успокаивала добрыми помыслами.
- Не каркай, сынок! Бог с тобою! Малуша – девка толковая, да и лес ей знаком: не заплутает! Почитай, сызмальства со мною всюду хаживала…
- Так-то оно так, баба Светана! Однако ж внучка твоя, хоть и травница, а прежде всего – девка молодая. Пригляд мужа ей надобен да рука твердая, способная ото всяческих бед оградить.
Ничего не ответила ему старуха, токмо вздохнула. Но парень воспринял ее молчание по своему: будто согласилась с ним баба Светана. Набрав в грудь воздуха, он прямиком вопросил:
- Ведомо ли тебе, по кому Малуша эдак засохла? Мочи нету, аки извела меня горькая дума! Созналась она мне, что сердце ее другому отдано. А я уж всякого из наших, деревенских, в уме перебрал, а уразуметь так и не смог. Ты, небось, ведаешь?
Бабка Светана эдак и замерла с деревянным черпаком в руке, стоя у печки. Пару мгновений она колебалась, но потом промолвила:
- Ума не приложу, сынок! Ведаю, что люб кто-то Малуше, но более ни слова я от нее не добилась. Сама ужо измучилась, стараясь у нее правду выпытать! Молчит, горемычная! Знамо, дело-то худо: небось, безответно она по кому из парней засохла! Горько девке, вот и мается…
Вдруг старуха осеклась и бросила взгляд через плечо на Третьяка. Тот сидел, понурый, уставившись в дощатый пол. Внезапная мысль осенила травницу и она, будто бы невзначай, проговорила:
- Ты, Третьяк, не серчай на нее за слова досадные! Девка молодая, жизни покамест не разумеет. Ведь пошто убиваться по человеку, которому нету до тебя дела? А иной за счастье бы почёл…
Искоса баба Светана стала поглядывать на парня. Тот, вестимо, уразумел ее намек, потому как в глазах его вспыхнул огонь. Тем не менее, после недолгого молчания Третьяк сокрушенно выдохнул:
- Да что толку в моей любви?! Малуша мне ясно сказывала: не надобен я ей! Слово с меня взяла позабыть сюда дорогу да более не ходить за нею…
- Ох-х… - с укоризной покачала головой травница, - эдак она норов свой показывает, норов! Ведь я, коли по правде, прежде мыслила, благословлю вас однажды, а после уж и помирать можно будет спокойно… а нынче вот… и вовсе не ведаю, что с девкой станется…
Она отложила черпак и приковыляла к столу, села на лавку. Пару раз тяжело вздохнула, всхлипнула, а затем вкрадчиво проговорила:
- Ты, сынок, не кручинься! Авось и одумается…
- Не такова Малуша… - стиснул зубы парень. – Уж ежели дала мне от ворот поворот, ежели эдак отрезала – стало быть, и впрямь я ей противен…
- И! – всплеснула руками бабка Светана. – Так ужо и противен! Это сгоряча девка тебя погнала, сгоряча! Первая зазноба – она ведаешь, каково сердце жжет?
- Ведаю, - глухо отозвался Третьяк.
- Во-от! Потому-то она сама не своя и ходит. Бывало, птичкой щебечет, травы в лесу собирая, али песни распевает за работой, а тут – смолкла, притихла.
- А мне думается, это Малуша токмо на меня глядит хмуро! Видал я ее как-то, когда из лесу она шла с корзиной трав – эдак и сияла вся, будто солнце!
Бабка Светана понизила голос:
- Это лес ей силы придает, лес питает! Потому и отпускаю я ее побыть наедине с природой-матушкой. Бывало, и я с охотою хаживала по тропкам тайным, вдыхала запахи лесные, с деревьями разговаривала. Деревья – они ведь, ведаешь – словно живые, толковать с тобою могут, токмо бессловесно! Бывало, встанешь эдак, обнимешь обеими руками березку, глаза прикроешь, и всем существом живительную силу чуешь, от нее исходящую. Кора-то у нее белая, шелковистая, от солнца ласкового теплая! Вот и стоишь, все, что на сердце, березке пересказывая… очнешься после – и чуешь, будто родилась заново, ей-Богу! Так-то, Третьяк! Лес – он человеку самого себя открывает…
- Занятно сказываешь, баба Светана! – проговорил тот, глядя невидящим взглядом перед собой. – Токмо мне-то от этих премудростей знахарских не легче… болит в груди, хоть ты тресни! Уж я, грешным делом, мыслил, не ворожбу ли Малуша на меня навела… токмо заради чего ей это? Она, будто пса назойливого, меня прочь всякий раз гонит…
Третьяк глянул на травницу, и та аж вздрогнула: смола кипела в его глазах, досада и еще нечто, схожее с потаенной яростью.
- Что ты, что ты, сынок! – замахала руками старуха. – Какая ворожба?! И мысли таковой никогда у девки не было: уж я бы ведала…
- Значится, эдак не свезло мне! Не ко двору пришелся… эх, досада меня, баба Светана, разбирает невыносимая! Кабы ведал, по кому Малуша убивается, сей же миг бы он кулака моего испробовал!
- Бог с тобою! Пошто ж эдак?
Но Третьяк будто бы не слыхал старуху.
- Кабы ведал… - отчаянно повторял он, - кабы ведал…
Травница поспешила успокоить его:
- Ну, желает Малуша тайну свою сохранить – пущай это при ней и останется! Пущай развеет девка тоску-то, а там, глядишь… я тебе вот что молвлю, сынок…
Онаа подвинулась ближе к столу и, облокотившись на него, тихо проговорила:
- Ты, сынок, обожди покамест, в душу ей не лезь! А вот как лето минует да осень поздняя настанет, тут уж по лесам Малуша не набегается. Тогда не грех тебе будет и сызнова счастья попытать! Токмо хитрее быть надо. Прежней назойливостью ты ее оттолкнешь. Тут потихоньку надобно, не спеша…
- Эх, баба Светана! – хлопнул ладонью по столу Третьяк. – Мочи нету, аки истерзался я! Да есть ли в том прок, ежели стану надеяться попусту?
- А ты погоди, погоди, не руби сплеча! Авось и одумается девка… единожды обжегшись, человек уж иначе на жизнь глядеть начинает… даст Бог, уразумеет Малуша, что пришло время судьбу свою устраивать…
Парень смолк, и желваки заиграли у него на скулах. Бабка Светана, пытливо уставившись на него, вопросила:
- А иной-то зазнобы в твоем сердце нету? Али еще кто из девок по душе?
- Нету эдаких, - буркнул Третьяк.
- А я приметила, будто Гостёна на тебя поглядывает…
- Вот еще! – уши парня заалелись. – На кой она мне сдалась-то…
- Угу… ну, а что ж братья твои, Балуй с Вешняком, касаемо свадеб своих порешили? Слыхала я, вместе они надумали, в один день играть?
- Отец эдак желает. Здоровье у него нынче шаткое – боязно ему, что не поспеет внуков повидать, вот и спешит… ну, а сродники невест, кажись, согласные…
- Угу, угу… стало быть, сговорились по осени?
Третьяк кивнул:
- Да мне-то оттого радости мало.
- Пошто ж эдак?
- Пошто! Братья жен своих к нам в дом приведут. Нынче-то Грунька у нас хозяйствует, а после ей и места не будет. Невестки носы позадирают, все к своим рукам приберут. Им вдвоем-то не подраться бы! Куда там Груньке с ними тягаться… ну, и мне эдакая суета в избе не надобна. А что поделаешь? Отец с Балуем мыслили избу ему, как старшему сыну, срубить, дак покуда поставим… вон, сызнова отцу неможется… придется покамест терпеть эдакую толкотню да суматоху…
Травница вздохнула:
- В тесноте, да не в обиде! Главное, дабы согласие промеж вами в доме было. А с остальным уж как-нибудь потихоньку управитесь!
- Угу… - уныло пробурчал Третьяк, - об этом и толкую… какое уж тут согласие! С Балуем и Вешняком-то завсегда мы не шибко ладили – дюже охочи они были сызмальства помыкать мною. А я эдак мыслю: меньший – не значится слабый! А тут бабы еще смуту вносить станут… эх… хоть на стену лезь!
- Ничего, сынок, ничего! – приговаривала бабка Светана. – Сладится! Ты, главное, не серчай иной раз: миром надобно все решать, миром…
- Хм…
Когда отвар был готов, старуха процедила его в крынку и замотала сверху тряпкой.
- Ступай! Покамест горячее, пущай Гладила изопьет! Дальше по нескольку глотков надобно делать перед всякой трапезой. А про беседу нашу с тобою ты никому не сказывай! Промеж нами пущай все останется.
- Уж смекаю… - кивнул Третьяк и, поблагодарив за отвар, вышел вон.
Бабка Светана задумчиво опустилась на лавку.
- Прости, Господи, мою душу грешную… - бормотала она, осеняя себя крестом. – Тайком от внучки родной устроить ее судьбу стараюсь… негоже эдак – а что поделаешь? Чует мое сердце, добром все не кончится… потеряла уж себя девка, потеряла! Ох… беда, беда! А ежели, неровен час, понесет она? То дело нехитрое… ой-й… как грех-то прикрывать станем?! Что люди скажут?! Знамо, чего от них ожидать: позор ляжет на наши головы, и вовек от него не отмоешься! Нет, этого я не допущу, покуда жива! Не дозволю! Ведомо мне, чем эдакое заканчивается: вовек девке покою не будет от пересудов! Глупая еще, не смекает, чем злые сплетни-то чреваты! Ни ей, ни дитёнку жизни не дадут языки злые! Токмо одна надежда остается… токмо одна… Третьяку-то свет белый не мил без Малуши – авось, и сладим! Да как сокроешь от него грех девичий? Обкумекать все надобно… обкумекать… ох, Господи! Прости меня, грешницу, но иного-то пути нету… нету…
Долго еще сидела травница, и так, и эдак перекладывая в голове свой внезапный замысел.
Меж тем, Малуша уже повстречалась в лесу с Ведагором. В то утро чародей поджидал ее на поляне, опасаясь худшего – того, что не придет его любушка. Но девка явилась: с пустым туеском для грибов и узелком, в котором лежала краюха черного хлеба.
- Радость моя! – бросился к ней Ведагор. – А я уж мыслил, что не придешь…
- Как не придти-то, – пожала плечами Малуша и опустила глаза, - я уж все для себя порешила! Покуда сумею, желаю счастливой быть! Может статься, недолго счастье наше продлится…
- Отчего эдак мыслишь? – обжег ее взглядом чародей.
- Боязно мне, что не бывать нам вместе до конца наших дней!
Ведагор прижал девку к своей груди и вопросил:
- Не пожалела ли ты о том, что мы повстречались? Мыслю, судьба нас с тобою свела. Но, ежели передумала ты быть моею…
- Не жалею я ни о чем, - перебила Малуша. – Токмо ты мне мил! Иного счастья мне не надобно… я с бабушкой потолковала, и от своего не отступлюсь!
Ведагор невесело усмехнулся:
- Поди, бабушка твоя супротив наших встреч стоит?
- Боязно ей за меня, - вздохнула Малуша, - но бросилась я ей в ноги, упросила в лес к тебе отпускать!
- И она дозволила?
- Дозволила… токмо молвила, что на душе ее покою нет… грядущее ее страшит!
- Оно и меня, признаться, страшит! – отозвался чародей. – Прежде я не ведал страстей человеческих, а нынче… мир для меня переменился! Куда ни пойду – о тебе одной мыслю, куда ни гляну – во всем образ твой мерещится. И в ручье чистом, в речке лесной, и в кадке с водою глаза твои отражаются! Душа огнем горит, как о тебе, любушке моей, помыслю! Прежде не ведал я маяты сердечной, а нынче сполна уж вкусил… одно радует: чую, что тоже тебе люб, и оттого тепло мне делается…
- Еще как люб! – Малуша прижалась к Ведагору, укрылась в его крепких объятиях.
- Потому и страшусь потерять это, - глухо проговорил он и усмехнулся. – Не мыслил, что созна́юсь, а вот, сказываю…
- И не надобно о худом! – вздохнула Малуша. – Гляди, лето какое вокруг! А я туесок для грибов принесла… подсобишь?
- А то!
Чародей ласково улыбнулся и припал к манящим девичьим губам…
Назад или Читать далее (Глава 18. Волчья судьба)
Поддержать автора: https://dzen.ru/literpiter?donate=true