Предыдущая глава:
Когда Ульф открыл глаза, первое, что он почувствовал — это не привычный укол холода в легких, а мягкое, обволакивающее тепло и густой запах сушеных трав и хвои. Сквозь полуприкрытые веки он увидел, что костер в центре пещеры всё еще дышит, а над ним в железной чаше томится что-то густое и ароматное. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь входной полог, уже не был бледным и призрачным; он золотил пылинки, танцующие в воздухе. Они проспали долго — тело, наконец, взяло свое, вырвав их из липких лап изнеможения.
Рядом со своей лежанкой Ульф заметил свертки, которых не было вечером. Он осторожно коснулся берестяного тубуса с «огненным мхом» и кусков прессованного мяса. Ингрид уже сидела, прислонившись к стене, и бережно сжимала в ладонях мешочек с «живицей». Ее лицо, осунувшееся за время пути, теперь казалось спокойным, а в глазах вместо вечного напряжения отражался огонь очага.
Шаман сидел на своем привычном месте. Он помешивал варево длинной деревянной ложкой, не оборачиваясь, но они оба знали: он слышит каждый их вздох.
— Ешьте, — негромко произнес старик, указывая на деревянные чаши. — Телу нужно топливо, чтобы принять то, что даст Гора.
Завтрак был простым, но после дней голода он казался пиром. Густой бульон, заправленный кореньями и мелко нарубленным жирным мясом, возвращал силы с каждым глотком. Закончив, Ульф посмотрел на разложенные дары и перевел взгляд на Шамана.
— Ты дал нам то, что может спасти жизнь в метели, старик, — голос Ульфа был хриплым, но твердым. — За такое не благодарят словами, за такое платят верностью. Я не знаю, как вернуть тебе этот долг.
Шаман лишь едва заметно повел плечом, но тут заговорила Ингрид. Ее голос, чистый и глубокий, наполнил пещеру, заставив даже тени на стенах замереть.
— Дар не бывает долгом, Ульф, — произнесла она, глядя прямо в глаза Шаману. — То, что ты дал нам — это не просто мох или мясо. Ты отдал нам часть своего времени и своей заботы, которую копил годами. Мудрый знает: отдавая, он не теряет, а прорастает в тех, кому помог. Ты вложил в нас свою волю к жизни, и теперь мы несем ее в себе. Это — высшее признание, которое один путник может дать другому.
Старик замер, и на мгновение в его глазах блеснуло нечто, похожее на искру костра. Он долго молчал, впитывая ее слова, а затем медленно поднялся. Его накидка из обрывков меха зашуршала по камню.
— Ты видишь суть, женщина, — сказал он, и в его голосе послышалось новое, более глубокое уважение. — Но прежде чем ваши ноги ступят на тропу, о которой знает Саргат, вам нужно оставить здесь все, что прилипло к вашей коже в мире людей. Грязь изгнания, жир страха, пот долгой дороги... Гора не любит таких запахов.
Он подошел к тяжелому пологу в глубине пещеры, который они не заметили вчера, и отодвинул его. Оттуда пахнуло влажным жаром и чем-то острым, хвойным.
— Идите за мной, — велел Шаман. — То, что вы увидите — Это моя тайна, которую я вынес из далеких глубин. Я называю этот грот Потницей. Здесь камень отдает свою ярость воде, а вода превращается в дыхание, которое чистит не только плоть, но и мысли.
Когда Ульф и Ингрид переступили порог малого грота, они замерли, боясь сделать лишний вздох. Это не было похоже на остальную пещеру. Здесь царил полумрак, но ровно в этот миг, когда солнце достигло зенита, сверху, сквозь невидимую снаружи трещину в своде, обрушился ослепительный, плотный столб сиящего света. Он рассекал пространство Потницы, как раскаленный клинок, упираясь в плоский черный камень в центре.
В этом луче бешено кружились мириады водяных капель, а от каменных плоских выступов из стен грота, поднимались тонкие, едва заметные струйки пара. Прямо на них стояли деревянные чаши, выдолбленные из лиственных пород и пахнущие вычищенной древесиной. Воздух был густым, влажным и настолько напоенным ароматом хвои, что казалось, будто они стоят в самом сердце столетнего кедрача. Стены грота, покрытые капельками влаги, мерцали, словно были выложены драгоценными камнями, а пол, устланный толстым слоем сухого мха, пружинил под ногами, отдавая накопленное тепло.
Ингрид невольно протянула руку к солнечному столбу. В месте, где ее ладонь коснулась света, воздух словно загустел. Она видела, как от воды в чашах исходит мягкое, живое сияние. Это было красиво до боли — тихая, скрытая от мира святыня, где само время, казалось, замедлило свой бег.
— Ни один охотник Ура-Ала не знает об этом месте, — тихо проговорил Шаман, и его голос в тесноте грота прозвучал как рокот самой горы. — Эту тайну я выменял у духов далеких земель, когда был еще молодым и полным глупости. Люди привыкли чистить только топоры и шкуры, но они забывают, что их плоть — это тоже хранилище для духа. А хранилище нельзя держать в копоти.
Он подошел к очагу, где в кольце из дикого камня докрасна раскалились речные голыши. Угли под ними дышали жаром, отдавая все свое неистовство камню вокруг и большой каменной чаше до краев наполненной водой. Шаман взял черпало, вырезанное из тяжелого оленьего рога. Его пальцы уверенно легли на кривую рукоять.
— Смотрите внимательно. Это не просто вода, — он зачерпнул из чаши, где плавали еловые иглы — Когда вода касается ярости камня, рождается Дыхание.
Он резким движением выплеснул воду на голыши. Потница наполнилась оглушительным, яростным шипением, похожим на вскрик раненой змеи. В ту же секунду от очага взметнулось густое белое облако. Пар ударил в солнечный луч, и тот мгновенно преобразился. Сияющий небесный столб стал осязаемым, он засиял изнутри, превращаясь в призрачную колонну, подпирающую свод. Ульф инстинктивно прикрыл лицо рукой, ощутив на коже жаркий, влажный поцелуй, от которого мгновенно открылись все поры.
— Берите скребницы и пучки трав, лежащие рядом, — Шаман указал на два гладких, отполированных до блеска оленьих ребра и травяные связанные пучки, — Когда пот потечет из вас рекой, соскребайте старую соль и трите кожу смоченными пучками. Не жалейте себя. Соскребайте до самой розовой кожи, пока не почувствуете, что вышли из старого кокона.
Он подошел к деревянной долбленной чаше и выудил из нее лапник— пушистые ветки пихты, которые томились в горячей воде. Хвоя стала мягкой, податливой, с нее стекала темная, пахучая вода.
— Этим вы выгоните холод из суставов, — старик легонько хлопнул веником по своей ладони, и в воздухе снова разлился аромат смолы.
— Не хлещите, а слегка хлопайте и прикладывайте, к больным местам. Пусть сила дерева войдет в вашу кровь.
Ингрид смотрела на пихтовые ветви, и ей казалось, что ее колено уже перестает ныть от одного этого запаха. Шаман поставил перед ними последнюю чашу — с мутным, скользким составом.
— Когда закончите с паром, смойте этим зольным настоем все, что осталось. Он съест остатки жира, которым вы мазались в пути. Вы станете чистыми, как новорожденные оленята.
Шаман отступил к пологу, его фигура на мгновение перекрыла свет, а затем он исчез, оставив их одних в этом сияющем, парящем пространстве.
Ульф посмотрел на Ингрид. Ее лицо уже блестело от влаги, а глаза светились отраженным светом солнечного луча. В Потнице было жарко, но это была не та удушливая жара лесного пожара, а милосердное, глубокое тепло. Воздух, пропитанный хвоей, обжигал легкие, но дышать хотелось все глубже и глубже, словно вымывая изнутри саму память о ледяных ветрах Ура-Ала.
Они стояли в тишине, нарушаемой лишь тихим шипением горячих камней и капелью со сводов. Перед ними лежали инструменты их перерождения, а над ними сиял Глаз Горы, благословляя их на то, чтобы оставить все прошлое здесь, в этом тесном каменном гроте.
Свет, разрезавший мрак, казался живым. Он обволакивал их, освещая мельчайшие капельки, танцующие в густом, влажном воздухе. Ульф почувствовал, как его тело, измученное долгой дорогой и холодом, с каждой секундой наполняется теплом. Он посмотрел на Ингрид, ее силуэт был размыт в паре, словно призрак, сотканный из тумана и света. Стыдливое смущение, охватившее его при мысли, что нужно снять с себя все шкуры, отступало, уступая место странному, почти детскому восторгу. Он никогда не видел ничего подобного, никогда не чувствовал такого умиротворения.
Шаман, как и обещал, оставил их одних. Теперь перед ними были только раскаленные камни и деревянные чаши с травами и водой, и этот чудесный свет будто из сновидений, пронизывающий все вокруг.Когда Ульф остался без своих зверинных шкур и вспомнив слова старика, взял черпало. Рукоять была теплой, гладкой, словно отполированная тысячами прикосновений. Он набрал воды и, следуя за воспоминанием, резким движением выплеснул ее на горячие камни.
Шипящий вскрик камня наполнил грот. Облако пара взметнулось вверх, словно сотканное из живого света, и окутало их обоих. Ингрид тихо ахнула, прикрыв ладонями лицо. Пар был обжигающим, но не злым. Он ласкал кожу, проникал в самые кости, выгоняя остатки холода. Ульф почувствовал, как его напряженные мышцы расслабляются, словно под действием неведомой силы. Он взял скребницу — гладкое, отполированное ребро. Прикоснувшись к своей руке, он почувствовал, как кожа начинает гореть, но это была приятная боль, боль пробуждения. Он начал осторожно, затем смелее, соскребая грязь, которая, казалось, въелась в него за годы изгнания. Серая, мутная жижа стекала по его руке, оставляя после себя розовую, живую кожу.
Ингрид следовала его примеру. Она чувствовала, как горячая вода касалась ее больного колена. Каждое прикосновение лапника, которым она осторожно хлопала себя по коже, приносило облегчение. Пихта пахла так сильно, что казалось, будто сам лес обнимает ее, исцеляя. Она не смотрела на Ульфа. Ей было неловко, — это было слишком лично, слишком ново. Этот ритуал принадлежал только им и этому священному месту. Пар скрывал их тела, а солнечный яркий луч превращал их в духов, очищающихся в сердце самой Горы.
Они очищались молча, сосредоточившись на ощущениях. Каждый жест, каждое прикосновение казалось частью древнего, забытого ритуала. Ульф почувствовал, как из него уходит не только грязь, но и страх, и боль. Его тело становилось легким, невесомым, словно он мог взлететь. Ингрид, ощущая, как тепло разливается по ее ноге, впервые за долгие месяцы почувствовала, что боль отступает, оставляя после себя лишь легкое покалывание.
Когда они закончили со скребницами, взяли пучки трав и зольный состав. Эта скользкая, мутная жидкость, пахнущая дымом и сыростью, наносила последний штрих очищения. Ульф почувствовал, как все его тело стало гладким, словно отполированным. Ингрид смывала золу, и казалось, что вместе с ней смывается и усталость, и печаль.
Они вышли из Потницы, когда Глаз Горы начал гаснуть и пар уже не клубился так густо. Их кожа горела, а легкие наполнялись чистым, хвойным воздухом. Ингрид, закутавшись в новую, мягкую шкуру, которую Шаман оставил для них, посмотрела на Ульфа. Его лицо было раскрасневшимся, глаза сияли, и в них уже не было прежней тени тревожности.
— Уль, — тихо произнесла она, и ее голос звучал по-новому, свежо и ясно. — когда мы найдем свою пещеру, я тоже хочу такую Потницу.
Он посмотрел на нее, и в этот момент они оба почувствовали, что они уже не те, кем были утром. Они очистились. Они оставили позади все старое. И теперь, в этом обновленном теле, они были готовы к тому, что ждало их дальше.
Продолжение по ссылке:
Копирование текста ЗАПРЕЩЕНО.
Автор Сергей Самборский.