Моя первая ночная смена выпала на новогоднюю ночь. В клинике доктора Трофимова, я недавно, поэтому кому еще дежурить, как не мне. Я, если честно, не особо готова к такому повороту событий, мы с подругой планировали встречать Новый Год вместе, но, как говорится, выбора у меня нет.
Бегу от остановки к клинике, перепрыгивая через снежные сугробы, словно прохожу полосу препятствий в кромешной тьме. Зима в этом году решила показать характер: суровая, снежная, безжалостная. Холодный ветер больно хлещет по щекам, я кутаюсь в объемный шарф, но он как бумажный щит против этой стужи.
Нога соскальзывает, я задерживаю дыхание, выбрасываю руки вперед, не удерживаюсь и падаю. Ладонями врезаюсь в ледяную колкость снега и больно ударяюсь коленом. Сумка слетает с плеча и беспомощно шлепается в сугроб. Сердце колотится так, словно рвется наружу. Стыдно, обидно, холодно.
Кое-как пытаюсь подняться, но ноги то и дело разъезжаются. Чувствую себя коровой на льду. С пятой попытки удается подняться и собрать ноги в кучу. Я отряхиваю с перчаток белые хлопья, на брюки даже не смотрю, чтобы лишний раз не расстраиваться, хватаю сумку и снова вперед, уже осторожнее, почти скользя по насту. Только бы не опоздать.
В клинике тепло, как в другом измерении. Резкий контраст с уличной вьюгой заставляет на мгновение застыть в дверях. Сбрасываю налипший снег с ботинок, с куртки ледяные кристаллы, и делаю первый шаг по белоснежной плитке, оставляя грязные следы.
“Ну, здравствуй, новогодняя ночь”, — мысленно говорю я пустому коридору. Подхожу к своему шкафчику, вешаю куртку. Руки все еще дрожат — то ли от холода, то ли от адреналина после падения.
За углом слышу шаги. Появляется операционная медсестра в красном костюме, с кружкой чая в руках. Читаю на ее бейджике – Крупская Валентина Ивановна, ну вот и познакомились.
– Пришла! – улыбается она, а в глазах ее читается легкая жалость. Интересно, не ожидала меня увидеть? – Ну как, новогодняя погодка? – она с сочувствием смотрит на мои грязные джинсы и следы от ботинок.
– Прекрасно, – фыркаю я, пытаясь отогреть замерзшие пальцы. – Прямо карнавал.
– А у нас тут тепло и тихо, – кивает она на палаты и подхватывает меня под руку. – Все спят. Только аппараты постукивают. Пойдем, чаю налью, согреешься.
В процедурной я быстро переодеваюсь в рабочий костюм: брюки, хлопковую рубашку и зеленый хирургический халат поверх. Застегиваю его одним движением – привычка, отточенная в ординатуре. На голову — чепчик, старательно прячу вьющиеся локоны.
– Спасибо, Валентина Ивановна, на чай времени нет, лучше покажите мне палаты, – говорю я, уже проверяя карманы: фонарик, перчатки, ручка. – И готовность операционной на экстренный случай. А с кем я сегодня дежурю из врачей? Кто старший смены?
– Старший смены. – Валентина Ивановна отводит взгляд. – Доктор Петров, он в ординаторской, – будто нехотя протягивает она и покрывается румянцем.
Я иду в ординаторскую и застаю картину маслом: старший хирург Петров, развалившись на кушетке, удерживает в руке фужер. На столе бутылка из-под шампанского и полупустая тарелка с нарезанными апельсинами и бананами. Он что-то бормочет под нос, явно не в себе.
– Доктор Петров? – осторожно касаюсь я его плеча.
Он медленно открывает глаза.
– А... новенькая... Приступайте к работе! – еле выговаривает он.
Валентина Ивановна все это время стоит в дверях, наблюдая неудачную попытку разбудить доктора.
– Ну… Новый год все-таки, – пожимает плечами она и смотрит на меня взглядом, уговаривающим пожалеть Петрова. – Он говорил, что сегодня тихо будет.
Голос диспетчера режет тишину, как нож:
– Дежурной бригаде в приемный покой! Поступление: мужчина тридцать восемь лет, пулевое ранение.
Сердце замирает на секунду, потом начинает биться чаще, ровно, четко, по-рабочему. Пулевое. Значит, все серьезно.
Валентина Ивановна застывает в дверях с широко раскрытыми глазами.
– А как же Виктор Петрович? –спрашивает она и тыкает в него пальцем, позабыв, что буквально минуту назад пыталась оправдать его пьянство праздником.
– Готовим первую операционную. Немедленно. Вызывайте анестезиолога, лаборанта, двух санитаров. И разбудите кого-то из младшего персонала — пусть помогают, – твердо произношу я, игнорируя испуг Валентины Ивановны.
Она кивает, еще не совсем отошла от шока, но уже хватается за телефон, профессионализм берет верх.
Бегу по коридору к приемному покою. В голове проносятся протоколы: первичный осмотр, остановка кровотечения, диагностика, решение об операции. Все как в учебнике, только сейчас не учебник.
Двери приемного покоя распахиваются. На каталке крупный мужчина с бледным лицом и в кровавой рубашке. Рядом с ним еще один мужчина – коренастый, в кожаной куртке, с диким взглядом.
– Срочно! Осмотри моего друга! – кричит он, хватая меня за рукав.
Сложно осматривать в почти скрученном положении. Я с трудом выворачиваюсь из стальной хватки и, отстраняясь от него, подхожу к пострадавшему. Давление 85/50, пульс частый, слабый. Рана в области живота, кровотечение обильное.
– Срочно в операционную, – командую я, помогая санитарам развернуть каталку.
Друг раненого встает у меня на пути.
– Постой! Где Петров!? Ты кто вообще такая? – прищурившись смотрит он на меня сверху вниз. – У тебя диплом-то хоть есть?
– Диплом? – холодно переспрашиваю я, скрывая растерянность и не отводя взгляда. – Сейчас он вам понадобится меньше, чем скальпель и кровоостанавливающие. Ваш друг теряет кровь, если сейчас я его не прооперирую, он умрет.
Он пытается схватить меня за халат, но я резко отступаю.
– Если с моим братаном что-то случится — тебя в этом городе больше никто не найдет. Поняла, кукла? – наступает он на меня и приближается так, что его лицо в сантиметрах от моего. Валентина Ивановна замирает у стены, а санитары опускают глаза, ожидая не моих инструкций, а его разрешения на необходимую для друга операцию.
Ненавижу бандитов! Но я обязана спасать жизни, даже таким, как они!
Я вскидываю подбородок, делаю глубокий вдох, чтобы набраться решимости и с вызовом смотрю другу пострадавшего прямо в красные от ярости глаза, цедя сквозь зубы:
– Угрозы оставьте для уличных разборок. Здесь — больница. Если вы сейчас не отойдете, ваш друг умрет у вас на глазах. И это будет на вашей совести. – Закончив тираду, я поворачиваюсь к бригаде и, подавляя дрожь в голосе, командую им, – В операционную, Немедленно!
В висках стучит кровь, пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки. Вспоминаю такие же искаженные ненавистью лица тем вечером. Темная улица, крики, кровь на асфальте и Вадим. Уже не дышит.
Глотка сжимается от кома. Ненавижу их. Ненавижу каждого, кто смотрит с такой же жестокостью в глазах.
– Подключаем инфузию, готовим наркоз, – твердо отдаю я указания несмотря на внутренние протест и презрение.
Стоп. Выключить все эмоции. Я – врач. Я мысленно нажимаю на невидимый тумблер, и все боль, ярость, темная улица, Вадим, исчезают и становятся неважными. Остается только операционное поле, инструменты, показания мониторов и мужчина, в котором я вряд ли узнала бы бандита в обычной жизни, если бы не пулевое ранение.
– Разрез.
Я вижу поврежденную артерию и действую на автомате точными, выверенными движениями без намека на дрожь.
– Зажим. Отсос, – мой голос звучит, как запись диктофона – так же ровно и безэмоционально.
– Пульс стабилизируется, – доносится от анестезиолога.
Киваю, не отрываясь от раны. Сознание сузилось до размеров операционного стола Есть только здесь и сейчас. Есть только долг.
Я аккуратно углубляю разрез. Ткани расходятся, обнажая пулю, что привела его на этот стол. Пинцет. Гулкий звон от пули, прыгающей в медицинской ванночке. Струйка солевого раствора вперемешку с остатками крови. Я уверенно зашиваю артерию, отточенными за три года практики движениями, и случайно скольжу взглядом по лицу пациента – ухоженная двухдневная щетина, опущенные уголки губ, морщины застывшие над переносицей даже в расслабленном состоянии. Красивый зараза. Жаль, что бандит. Был бы нормальным человеком — влюбилась бы без оглядки.
– Операция завершена. Передаем в реанимацию, – командую я, подавляя желание разглядывать его дальше.
Дверь операционной закрывается за спиной, я делаю глубокий выдох, стягивая с головы шапочку. Тут же на меня налетает неадекватный мужлан, с щелями вместо глаз.
– Жив? Говори сразу, жив?! – кричит он прямо в мое лицо, обдавая прокуренным дыханием. Его пальцы больно впиваются мне в предплечье.
– Отпустите меня! — Требую я ровно, но внутри все сжимается. – Он в палате интенсивной терапии. Операция прошла успешно.
– Какого хрена меня не пускают к нему? Мне надо убедиться!
Я стою неподвижно, смотрю в его глаза без тени колебания и лишь дрожь в коленях напоминает, как дорого мне стоит эта показная уверенность.
– Потому что реанимация это не проходной двор. А теперь пропустите, у меня другие пациенты. – холодно чеканю я каждое слово и отшатываюсь, высвобождая руку.
Прохожу мимо, чувствую его прожигающий спину взгляд полный ненависти. Каждый мой шаг, как по лезвию, но спину держу прямо, не поддаюсь панике.
Только когда поворачиваю за угол, прислоняюсь к стене и на секунду закрываю глаза. Дышу так глубоко, пытаясь заглушить нарастающий грохот в висках, что кружится голова. Холод стены проникает сквозь халат, но внутри пожар. Все тело напряжено до предела, в горле стоит ком, дыхание сбивается, несмотря на все усилия.
Когда я возвращаюсь в приемное отделение, сразу подхожу к стойке и опираюсь на нее так, чтобы со стороны никто не увидел, как дрожат руки.
– Полицию вызвали? – спрашиваю я.
Медсестра замирает, округлив глаза. Ее взгляд скользит за мою спину, и я чувствую подвох еще до того, как слышу уверенные шаги. Мужлан подходит сзади и тяжело дышит в мой затылок.
– Никакой полиции! – рычит он, а администратор - Катя кивает, испуганно мигая. – Слышишь, – шепчет он уже мне в ухо. – Я сам все улажу.
Внутри все сжимается в тугой узел. Гнев поднимается по горлу, горький и знакомый.
– Уберите руки! – чеканю я, скидываю его ладонь одним движением и поворачиваюсь к нему лицом. – И вызывайте полицию! – это уже приказ, брошенный через плечо, медсестре. – Вызывайте полицию, или я сделаю это сама! – Повторяю тверже.
Он отступает на шаг. Не от страха, а от ярости, что его посмели ослушаться.
Салют озаряет ординаторскую и рисует на стенах сине-красные узоры, я сижу на свободной кушетке сжимая кружку с горячим чаем. Новый год — праздник, до которого мне, как до луны. Кружка обжигает пальцы, но я не отпускаю, эта боль хоть немного возвращает к реальности.
Виктор Петрович продолжает спать , а во мне нарастает желание, вылить ему на голову графин с водой. Пусть просыпается и сам решает все проблемы с этими бандитами. Потому что полиция как приехала, так и уехала, окинув меня напоследок уничтожающим взглядом. Хорошо еще, что штраф за ложный вызов выписывать не стали “в честь праздника”.
На коленях история болезни, надо бы заполнить. Взгляд падает на строки с семейным положением – холост. Калашников Богдан Александрович.
Встаю, поправляю халат и иду в реанимацию, проверить Богдана Александровича. Приоткрываю дверь, он лежит неподвижно, аппараты мерно пищат. Беззвучно я подкрадываюсь к его койке и несколько мгновений разглядываю его спокойное лицо, сейчас оно мягче. Протягиваю руку, осторожно касаюсь его пальцев. Они холодные. Проверяю пульс, задержав пальцы на запястье больше нужного. Не понимаю, почему я так делаю, возможно потому что Богдан мой первый пациент, которого я оперировала сама. Его веки подрагивают перед тем, как открыться.
Его взгляд лениво фокусируется на мне. Серый, глубокий, еще мутный от наркоза, но уже осознанный. И под этим взглядом я не могу двинуться и продолжаю касаться его пальцев.
Он прищуривается, моргает, и наваждение тут же спадает с меня. Я одергиваю руку и отпрыгиваю на шаг, собирая все свое достоинство в кулак.
– Операция прошла успешно, — говорю я твердым голосом хирурга, который несколько часов назад руководил сложнейшей операцией. – Ваше состояние стабильное.
Прячась от его пристального взгляда, я отворачиваюсь к мониторам, будто проверяю жизненные показатели хотя прекрасно помню все цифры. Профессиональная дистанция тает с пугающей скоростью, чувствую себя снова практиканткой.
– Медсестра будет наблюдать за вами, — произношу я уже у двери и выхожу.
Первая ночная смена заканчивается. Я скорее переодеваюсь, но не успеваю уйти. Главный врач приехал в клинику и вызывает меня и Виктора Петровича на ковер.
Иван Платонович смотрит на нас из-под нахмуренных бровей и устало спрашивает:
– Что произошло ночью? Почему Марина Сергеевна одна оперировала важного пациента?
– Я.. Мне… – блеет, как овца, Виктор Петрович.
– Виктор Петрович был на третьем этаже, на перевязке, – зачем-то заступаюсь я. – Времени не было, поэтому я приняла решение оперировать сама. Операция была не сложная, – пересказываю я ему протокол операции.
Главный врач внимательно слушает меня, а его брови с каждым произнесенным словом сближаются сильнее и сильнее. Кажется, еще немного и они превратятся в одну сплошную монобровь.
– Значит так, – говорит Иван Платонович громко опуская ладонь на стол. – Баженовой Марине Сергеевне выговор с занесением в личное дело и предупреждение. Еще одно — и увольнение. Я не потерплю бардака! В моей клинике есть правила, которые нарушать никто не имеет права. Мы несем ответственность за жизнь наших пациентов, – безапелляционно заявляет он. — Теперь вы, Марина Сергеевна, под моим личным контролем.
Мои щеки моментально наполняются жаром и покалывают, как на вчерашнем морозе. Перевожу взгляд с главврача на Виктора Петровича, тот согласно кивает и поддакивает. Ах ты ж, старый! Я, между прочим, спасаю твою шкуру!
Мне работа в этой клинике, нужна как воздух. Родителям пришлось поднимать все связи, чтобы устроить меня сюда. И теперь по своей глупости я могу лишиться работы мечты и подвести родителей!
Обида от несправедливости обжигает нутро, я со всей силы сжимаю кулаки, так что ногти больно впиваются в кожу.
– Вы свободны, – холодным тоном бросает Иван Платонович, отводя взгляд в сторону бумаг на столе. – Виктор Петрович, останьтесь на минуту.
Сердце замирает. Неужели он все понял? Выхожу из кабинета, претворяя дверь, но задерживаюсь в коридоре, прижавшись к стене, так как в висках стучит. Сквозь щель слышу приглушенные голос:
– ...ваша протекция не бесконечна, Виктор Петрович. Следующий провал и вопрос о вашей должности будет поднят. Ясно?
Не хочу подслушивать дальше, накидываю сумку на плечо и ухожу домой. Главное, что Иван Платонович все понял.
В вагоне метро, несмотря на первое января, многолюдно, но мне удается найти свободное место. Тело гудит после бессонной ночи и трех операций. Чтобы не заснуть и не проехать свою остановку, достаю телефон и просматриваю множество поздравлений. Отправляю открытки и пишу родителям трогательное сообщение, обещая позвонить вечером. Мои родители год назад переехали в Краснодарский край, поближе к морю. Мне, к сожалению, еще ни разу не удалось погостить у них, но этим летом обязательно это сделаю. Тем более, зарплата теперь позволит.
Едва я переступаю порог квартиры, как оживает дверной звонок. Открываю дверь, и в меня летит конфетти вместе с выкриком подруги:
— С Новым годом!
Лида стоит на пороге, сияющая, в смешном колпаке и с блестящей хлопушкой в руке. За ней теплый свет из ее квартиры и запах мандаринов и корицы. Мне повезло, что подруга живет напротив меня.
– Ты только посмотри на себя! – смеется она, сметая с моего плеча конфетти. – Такое ощущение, что ты всю ночь вагоны разгружала, а не людей спасала.
Хмыкаю, пропуская ее замечание. На самом деле я так себя и чувствую.
– Заходи скорее, я глинтвейн сварила! И не смей говорить, что не хочешь! Сегодня ты отмечаешь со мной, раз наши планы в новогоднюю ночь накрылись медным тазом из-за твоего дежурства, – не унимается она.
– Лид, я так хочу спать, – устало отвечаю я. – Ты видишь, я только пришла домой. Еще не успела переодеться.
– Тем более, – она хватает меня за руку и тянет к себе в квартиру, – пойдем, я тебя накормлю, а то, зная тебя, в твоем холодильнике мышь повесилась.
В ее квартире пахнет так, словно здесь только что закончилась елка, детский утренник и небольшая кулинарная революция. На столе: оливье, запеченная курица, бутерброды, запотевшие бокалы и догорающие свечи. Лида без лишних слов наливает мне глинтвейн — густой, пряный, с апельсиновой цедрой и звездочкой бадьяна.
Я делаю глоток, и теплая волна растекается по уставшему телу, но не может прогнать ледяной ком тревоги, засевший глубоко внутри. Кажется, каждый мускул до сих пор напряжен, ощущение что я все еще стою в том кабинете под взглядом главврача, а Виктор Петрович своим молчаливым киванием подписывает мне приговор.
“Работа мечты” — фраза, которая когда-то звучала как музыка, а теперь отдается в висках тяжелым, горьким эхом. Я не имею права на ошибку. Ни одной. Родители… Мама тогда столько звонков сделала, столько унижений, наверное, проглотила, лишь бы устроить меня в клинику Трофимова. А я? Я чуть не обменяла их веру, их надежды на свою глупую, детскую уверенность, что все смогу, все выдержу. А еще этот Богдан.
Лида молча ждет, пока я соберу все мысли в единую картину. Еще несколько глотков божественного напитка и слова начинают вырываться сами рвано, скомкано, с дрожью в голосе.
– Он все понял, Лид. Главный. Видел, что это не я виновата а Виктор Петрович… этот, – я закусываю губу, чувствуя, как снова накатывает волна гнева. – Он не сказал правды, не сказал, что напился и спал. Хотя по его виду итак понятно, чем он занимался накануне. Просто испуганно смотрел и поддакивал.
Я сжимаю кружку так, что пальцы белеют.
– Я боюсь, – выдыхаю я, и это признание будто обжигает изнутри. – Боюсь, что меня вышвырнут при первом же удобном случае. Что все усилия, вся вера родителей — напрасны. Что я не справлюсь не выдержу.
Глаза наполняются предательской влагой, но я моргаю, отгоняя слезы. Лида осторожно кладет руку на мою.
– Ты сделала то что посчитала нужным, – говорит она тихо, но твердо. – А все остальное мы как-нибудь переживем. А кого ты оперировала сама?
Я замираю и вспоминаю выразительный взгляд Богдана, от которого у меня перехватило дыхание. Сбивчиво рассказываю Лиде о нем и его ненормальном друге - мужлане, который угрожал мне.
– Красивый зараза.
– Понятно, – заключает она, – но с чего ты взяла, что они бандиты?
– Лид, – устало выдыхаю я, – огнестрельное ранение, угрозы. Этого мало? – развожу я руками.
Выпиваю еще один бокал глинтвейна, в теле появляется легкость, все переживания отпускают.
Я прощаюсь с подругой и иду к себе. Принимаю быстрый душ и ложусь в кровать. Я думала, что засну, едва моя голова коснется подушки, но нет. Стоило мне прикрыть глаза, как я увидела глубокий серый взгляд, от которого мурашки побежали по коже.
***
Если вам понравилась история, рекомендую почитать книгу, написанную в похожем стиле и жанре:
"Опасное влечение", Ева Вайт ❤️
Я читала до утра! Всех Ц.