Предыдущая часть:
А через несколько часов нагрянула вторая волна. Приехала дочь Люба с мужем и двумя взрослыми сыновьями. Оказывается, они совсем недалеко жили, в той же области. Видно, добирались издалека, но, узнав новости, сорвались сразу. Всё повторилось по новой. От бабы Агафьи снова пытались добиться хоть каких-то сведений о завещании. Все наперебой орали, требуя от умирающей старушки пересмотреть свои решения. Наташе не давали прохода, приказывали, чтобы она указала, где у больной лежат деньги и документы, где вода, провизия, туалет. Когда она огрызнулась, что она им не прислуга, родственники искренне удивились — похоже, они были твёрдо уверены, что все вокруг обязаны им прислуживать.
Ваня вмешался вовремя — иначе Наташу бы просто затоптали. Он приехал за Наташей, но быстро понял, что вытащить жену из этого ада не получится — не может она бросить бабулю на растерзание этой своре. Зато Ваня очень убедительно, без лишних криков, пообещал приезжим, что если они хоть пальцем тронут Наташу или будут ей грубить, он им руки повыдёргивает и засунет в одно место, откуда они растут. После этого Наташу оставили в покое и дали спокойно ухаживать за больной. А родня занялась обустройством на ночь и громкими скандалами между собой по поводу грядущего раздела имущества.
А баба Агафья так и лежала неподвижно, устремив взгляд в потолок. В её глазах, широко открытых, не было пустоты — только глубокая, всё понимающая печаль и какая-то строгая отстранённость, словно она уже простилась с этим миром и наблюдала за суетой вокруг со стороны. Никому из метавшихся рядом родственников она не сказала ни слова. На рассвете следующего дня её не стало.
По сути, хоронили бабу Агафью всей медведевской общиной. Родня скинулась какой-то символической суммой, и на этом их участие закончилось. Мужики, включая Митю и Андрея, спешно отбыли, сославшись на необходимость встретить других родственников, которые вот-вот подъедут. В доме остались только женщины: дочка Люба, невестка Светлана да её невестка Вера. Они, впрочем, тоже не проявляли особой активности — сидели по углам, обшаривая глазами каждый сантиметр, заглядывали в шкафы и под кровати, не спуская при этом друг с друга настороженных взглядов.
Подготовила Агафью в последний путь Наташа. Местные мужики сколотили простой, но добротный гроб. На кладбище старушку отвёз Ваня на своём рабочем грузовичке — больше не на чем было. Поминки устроили в сельском клубе. Хоть и считалась баба Агафья ведьмой, но не проводить её по-человечески было никак нельзя. Все в селе, так или иначе, признавали: ведьма она была безвредная, своя, медведевская.
Перед самым отъездом мужская часть родни снова попыталась атаковать сельского голову.
— Бабка померла, давай завещание! — наседали они на Игоря Сергеевича.
Но тот стоял насмерть:
— Спокойно, граждане. Сперва с нотариусом свяжусь, уточню, как по закону правильно поступить. Да и остальных ваших подождём. Вы же сами говорили — едут родственники. В завещании, наверное, про всех сказано, не только про вас. Чего по нескольку раз одно и то же повторять? Соберёмся все вместе — тогда и огласим.
Прошло три дня, и в Медведевку съехалась, кажется, едва ли не рота. Прибыл и старший сын Данила, ради такого случая сорвавшийся из Сибири с женой и детьми. Приехал и младший, Константин, с чадами и домочадцами. Плюс уже бывшие здесь Люба с Дмитрием и их отпрысками. В домике покойной все едва поместились. Игорь Сергеевич, явившийся с нотариусом, специально позвал с собой Наташу и Ваню:
— Нотариус сказал, там и про вас упоминание есть. Так что слушайте.
Слушать, в общем-то, оказалось почти нечего. Имущество у бабы Агафьи, по документам, было нехитрое: старенький домик с участком да земельный пай. Всё это она завещала своим детям в равных долях. Именно детям, не внукам. Дочке Любе отдельно упомянула посуду — какую та сама пожелает взять, но с одним исключением. А сыну Дмитрию — всю остальную домашнюю обстановку, опять же, что сам выберет, но тоже с оговоркой. Исключения эти касались одного пункта, который был озвучен в самом конце:
— Наталье и Ивану Воронцовым, за их бескорыстную помощь и заботу, завещаю китайский чайный сервиз, что стоит в серванте, и сундук со всем его содержимым.
Родня, выслушав это, вспыхнула возмущением, но быстро притихла, решив для начала разобраться с посторонними, которые тут вообще непонятно каким боком. Сервиз с драконами стоял в серванте как на ладони. Никто на него с вожделением не смотрел. После короткого совещания Дмитрий великодушно махнул рукой:
— Да забирайте хоть сейчас. Возражений нет?
Вера тут же подскочила к серванту, откинула дверцу, заглянула в чайник, в сахарницу, брезгливо, двумя пальцами, приподняла запылившиеся расписные крышечки:
— Фу, какое старьё. Да забирайте, конечно, кому это нужно?
Наташе стало до слёз обидно за красивейший сервиз, но в то же время кольнула радость: не достанется он этим... этим людям. Будут они с Ваней чай из драконьих чашек попивать, бабу Агафью добрым словом поминать.
Дошла очередь и до сундука. Тот стоял в углу спальни, большой, чёрный, окованный по углам потускневшим металлом. Тяжёлую крышку надёжно запирал солидный замок. Дмитрий, завладевший ключами покойной, долго возился, перебирая связку, наконец подобрал нужный и с усилием откинул крышку. Внутрь тут же сунулась верткая Вера:
— Фу, рухлядь какая-то...
Наташа тоже подошла поближе и заглянула. В сундуке лежали две большие подушки и огромная, пышная когда-то перина. Она вспомнила, как в первые свои приходы удивлялась этой перине — мягкой, уютной, на которой бабуля спала. Потом Агафья сменила её на обычный тонкий матрас — сил уже не было взбивать такую махину по утрам. Сейчас перина, конечно, слежалась, пух сбился в комки, появился тяжёлый запах старости. Наперник в любом случае надо менять. Но пух можно перебрать, распушить, вымыть даже — она уже делала так со своими подушками.
— Вам это надо? — брезгливо поинтересовалась Вера, отходя от сундука.
Андрей, подошедший следом, для порядка поворошил содержимое, убедился, что под периной ничего не спрятано, и повернулся к Наташе:
— Никто из нас на это добро не претендует. Хотите — забирайте прямо сейчас, не дожидаясь положенных шести месяцев. Я прав? — обвёл он взглядом собравшихся.
Родня закивала кто согласно, кто просто отворачиваясь.
— Забираем, — твёрдо сказала Наташа.
А Ваня, оглядев сундук со всех сторон, добавил уже деловито:
— Отличная вещь. Я его почищу, подшлифую, лаком покрою — будет как новенький. Постель в нём хранить или ещё что. А на крышку можно подушку положить и сидеть, как на лавке. Короче, Наташ, берём не думая. Спасибо бабе Агафье.
Чтобы дотащить сундук до дома, Ване пришлось позвать на помощь двоих соседей — тяжеленный оказался, неподъёмный. Сервиз Наташа донесла сама, аккуратно упаковав в картонную коробку, которую нашла у соседей.
Но если кто-то думает, что на этом история закончилась, тот глубоко ошибается. Самое интересное только начиналось.
Баба Агафья умерла в октябре. Весь конец осени и всю зиму на её подворье, не переставая, толклись родственники. В разном составе, в разных комбинациях, но не прекращая какой-то лихорадочной, суетливой активности. Старый дом, казалось, разобрали чуть ли не по брёвнышку: разворошили печку, сложенную ещё на совесть, поднимали доски пола, заглядывали под них, лазили на чердак, простукивали балки. То же самое проделали с курятником, сараем и даже с маленькой времянкой, где хранился инструмент. Перерыли всё, что осталось от прежнего хозяйства, — в прямом смысле перекопали земляные полы, заглянули в колодец, простучали столбы забора. Покончив с постройками, взялись за участок. Местные только головами качали, глядя, как в лютые морозы наследники с ломами и лопатами пытаются перекопать промёрзший двор. Деревенских они зазывали к себе, угощали стопкой и под разговоры пытались выведать, не было ли у бабы Агафьи какого-нибудь заветного, любимого местечка в окрестностях, куда она частенько наведывалась. Дёрнулись было и огород перекапывать, но быстро выяснили, что там уже не первый год соседи хозяйничают, и отступились.
— Золото Агафьино ищут, — судачили в Медведевке. — А мы что говорили? Было у неё золотишко, было. Только не захотела она его родне своей оставить. И правильно сделала, по совести. Сколько лет им на неё плевать было, а как наследством запахло — тут как тут. Ну ищите, ищите, интересно, много ли найдёте. Вот так клады и появляются, которые потом только через тысячу лет находят.
Судя по всему, сами наследники тоже крепко верили в бабкин клад. Искали они его остервенело, не жалея ни сил, ни времени. И, конечно, перессорились между собой намертво. Следили друг за другом, подозревали, обвиняли. Доходило и до драк, правда, без серьёзных последствий — так, пару раз в ухо друг другу дали, не больше.
Наступила весна, подошёл срок, когда по закону полагается вступать в права наследства. И тут началось неожиданное. Один за другим родственники бабы Агафьи стали от наследства отказываться. Мол, кому нужна эта развалюха в забытой богом деревне да клочок земли? А золото, если оно и было, так и не далось им в руки. Может, и не было его вовсе никогда. Может, выдумала его бабка Агафья, чтобы хоть так, посмертно, привязать к себе родню, заставить их поплясать вокруг пустого места.
Наташа с Ваней узнали об этой волне отказов от нотариуса. Он сам им позвонил и объяснил ситуацию:
— Понимаете, отказы сделаны не в чью-то конкретную пользу, а просто так, без указания наследников. Получается, что вы с мужем — единственные упомянутые в завещании, кто от наследства пока не отказался. По закону вы теперь можете претендовать на всё имущество целиком, а не только на то, что вам завещано. Если, конечно, сами захотите.
Наташа с Ваней устроили семейный совет и решили: берём. А почему бы нет? Жалко будет, если всё, что осталось от бабы Агафьи, пропадёт задаром. Дом старый, но если подлатать, подновить — ещё крепкий. Печку, правда, эти «старатели» разворотили. Ну и ладно, она и не нужна такая огромная, русская.
— Я новую сложу, — уверенно сказал Ваня. — Голландку. Я с дядей Петей, печником, когда-то работал, помню кое-что. Он поможет, если что. И красиво будет, и места меньше займёт. А землю... Землю можно в порядок привести и продать. Деньги лишними не будут. А пока пусть соседи бабкины огородом пользуются, как раньше, за небольшую долю.
Наташа согласилась. Прав Ваня. Если родня ни в грош не ставит ни саму Агафью, ни её память, ни нажитое ею добро, так не повод этому добру пропадать. Баба Агафья им с Ваней сервиз и сундук завещала — значит, не обиделась бы. Тем более что Наташе и покрывало бабушкино нравилось, и полотенца вышитые, и чугунные сковородки. Умная родня всё побросала, на помойку не вынесла только потому, что в Медведевке помойки толковой нету.
Сообщили Воронцовы нотариусу о своём решении. Тот, при содействии Игоря Сергеевича, всё оформил по закону. И стали Наталья с Иваном полноправными хозяевами бабкиного домика с огородом, земельного пая и всей той «рухляди», что внутри: серванта, стареньких салфеток, полотенец, стопки книг и той самой лупы, с которой Агафья их читала.
Весна в тот год выдалась ранняя и дружная. Снег сошёл быстро, лужи просохли, и в один из тёплых апрельских выходных новоиспечённые наследники решили заняться наконец тем, что давно задумали: разобрать бабкин сундук и перебрать пух из перины и подушек. Ваня по Наташиной просьбе привёз из города большой отрез бязи, чтобы сшить новые наперники. День выдался на загляденье, и они расположились во дворе, прямо у крыльца. Наташа планировала тут же, под навесом, и сушить вымытый пух.
Ваня позвал двоих соседей подсобить, вытащили сундук на свет божий, выгрузили из него перину и подушки. Наташа приготовила тазы с водой, мыло, чистые тряпки, марлю и уже собралась распарывать первое изделие, как Ваня, осматривавший сундук изнутри, обратил внимание на крышку.
— Смотри-ка, Наташ, — позвал он жену. — Крышка-то двойная. Снизу ещё одна доска прибита, толстая. И, похоже, древоточец её повредил. Наверное, из-за неё крыша такая тяжёлая.
Он постучал костяшками, прислушался.
— Я эту доску выломаю к чёрту, — решил он. — Посмотрю, что там. Если основная крышка крепкая, так и оставлю. А если укреплять надо, новую поставлю, потоньше, а то не крышка, а гиря.
Наташа только рукой махнула — Ване виднее. Тот взял топорик, поддел доску с краю, надавил. Доска поддалась с противным скрипом, и в тот же миг из образовавшейся щели на пол крышки с глухим стуком вывалилась какая-то плоская чёрная коробка и следом за ней несколько небольших, подозрительно позвякивающих мешочков. Один из мешочков угодил Ване прямо по ноге, и он взвыл скорее от неожиданности, чем от боли — увесистая оказалась штука.
— Наташ, глянь, что творится! — заорал Ваня, подпрыгивая на одной ноге и потирая ушибленное место.
Но Наташа, вместо того чтобы броситься к мужу, застыла на месте, удивлённо разглядывая предмет, который только что извлекла из недр перины. Это был плотный свёрток, туго обмотанный полиэтиленом, а под ним угадывалось ещё несколько слоёв. Ваня, наконец переставший чертыхаться, подковылял к жене и тоже уставился на находку.
— Это что ещё? — спросил он, забыв про ногу.
Они лихорадочно запустили руки в перину, перерыли её вдоль и поперёк, но больше ничего не нашли. Тогда принялись за подушки. И тут их ждал сюрприз: в каждой обнаружилось по матерчатому мешочку, тоже завёрнутому в полиэтилен. Мешочки были небольшие, но на удивление тяжёлые. Наташа, не выдержав, развязала один и ахнула. На ладонь выкатились семь крупных колец — явно золотых, шесть с камнями и одно с массивной печаткой. Что на ней было выгравировано, разглядеть сразу не удалось.
Продолжение :