Предыдущая часть:
Марина на секунду задумалась, а потом глаза её широко распахнулись от внезапной догадки.
— Камера! — воскликнула она, хватая Михаила за рукав. — Там, на заднем дворе, у Ивана Петровича, есть скрытая камера. Он мне её как-то показывал, когда я работала. Она висит под крышей сарая и направлена на ульи, чтобы следить, не воруют ли мёд. Но её угол захвата, по-моему, захватывает и окно гостиной, где находится тайник с деньгами. Если Виктор ночью туда залез, камера должна была это заснять!
— Тогда чего мы ждём? — Михаил уже решительно направлялся к выходу, увлекая её за собой. — Немедленно едем туда.
Они примчались на Садовую меньше чем через полчаса. Калитка была опечатана жёлтой лентой, но адвокат, предусмотрительно захвативший с собой все необходимые документы, быстро и чётко уладил вопрос с дежурным нарядом полиции, объяснив, что это в интересах следствия. Пройдя на задний двор, Михаил, следуя указаниям Марины, забрался на ветхий сарай и аккуратно снял неприметную камеру, искусно замаскированную под старую деревянную балку.
Они подключили её к ноутбуку прямо в машине, и Марина, затаив дыхание, смотрела, как на экране побежали кадры, отснятые минувшей ночью. На записи, датированной тремя часами ночи, было чётко, словно в кино, видно, как к дому со стороны огорода крадётся мужской силуэт, стараясь держаться в тени деревьев. Мужчина уверенно, без колебаний, подошёл к двери, вставил ключ в замочную скважину и скрылся внутри. А через несколько минут на экране появилась картинка из гостиной: свет луны из окна ярко осветил лицо грабителя, когда тот, подойдя к стене, резким движением отодвинул картину с пейзажем. Это был Виктор. Сомнений быть не могло. Он лихорадочно выгреб из открывшегося тайника все пачки денег, сунул их за пазуху и, оглядываясь, поспешно покинул дом.
— Есть! — сквозь зубы процедил Михаил, и в голосе его прозвучало торжество. — Попался, голубчик.
Он тут же кивнул адвокату, сидевшему на переднем сиденье.
— Звони следователю немедленно, отправляй ему эту запись. Пусть видит, кто настоящий преступник.
Через каких-то десять минут, пока они ещё стояли на Садовой, по рации полицейских, дежуривших у дома, пронеслись позывные, и Виктор Волков был официально объявлен в федеральный розыск. Кража со взломом, совершённая в период условно-досрочного освобождения, гарантировала ему возвращение за решётку на очень долгие, долгие годы.
— Господи, — выдохнула Марина, чувствуя, как гора сваливается с плеч. — Но там же Митя, Михаил. Виктор ведь сейчас может быть дома. Если он узнает, что его ищут, он может сделать что угодно, он же сумасшедший!
— Немедленно едем к вам, — скомандовал Михаил, и машина, взвизгнув шинами, рванула с места в сопровождении полицейского экипажа.
Они примчались к знакомой пятиэтажке меньше чем через четверть часа. Поднявшись на второй этаж, Марина похолодела: дверь в квартиру была не заперта, а просто приоткрыта, и изнутри доносилась зловещая тишина. Полицейские, выставив оружие, осторожно вошли внутрь. В квартире царил полный разгром: шкафы распахнуты, вещи разбросаны по полу, ящики выдвинуты. Но самое страшное было то, что квартира оказалась совершенно пуста. Виктора не было. И Мити тоже не было. Марина, заметавшись по комнатам, вдруг увидела в углу коридора, за вешалкой, знакомый школьный рюкзачок сына, который он всегда носил в школу. Сердце её оборвалось и упало куда-то в бездну.
— Митя! — закричала она не своим голосом, бросаясь в комнату сына, но там было пусто. Дрожащими пальцами она набрала номер сына, и через секунду из-под старого дивана раздалась знакомая, приглушённая мелодия. Телефон Мити, весь в царапинах, лежал там, в пыли. — Он забрал его, — прошептала Марина, и голос её сорвался на хрип. — Забрал моего мальчика, сволочь!
Она медленно осела на пол, прямо посреди разбросанных вещей, и закричала от разрывающей сердце, нечеловеческой боли. Михаил мгновенно опустился рядом с ней на корточки и крепко, до боли, сжал её ледяные, трясущиеся руки в своих ладонях.
— Марина, посмотри на меня, слышишь? Посмотри мне в глаза! — его голос звучал властно, но в то же время мягко, возвращая её к реальности. — Полиция уже объявила план «Перехват», все посты на выездах из города перекрыты. К поискам подключились волонтёры, поисковые отряды, у них есть опыт. Он не мог уйти далеко, у него просто не было времени. Думай, Марина, напрягись изо всех сил! Куда он мог направиться? Где он может спрятаться с ребёнком, есть у него такое место?
Марина судорожно сглотнула, пытаясь заставить свой парализованный ужасом мозг работать, перебирая в памяти все возможные варианты.
— Лес, — прошептала она едва слышно, но вдруг глаза её обрели осмысленное выражение. — За городом, в лесу, есть старая, заброшенная избушка лесника. Мы там как-то с ним давно, ещё до его ареста, грибы собирали. Он тогда сказал, что это надёжное место, если что. Три года назад, когда его только арестовывали, он прятался там несколько дней, я потом узнала.
Через минуту колонна из полицейских машин с проблесковыми маячками и тяжёлый внедорожник Михаила с рёвом неслись по разбитой, ухабистой лесной дороге, поднимая тучи пыли. Михаил, не отпуская, держал её ледяную, дрожащую руку в своей, чувствуя, как она мелко трясётся, и изо всех сил старался передать ей хоть каплю своего спокойствия, не давая провалиться в пучину паники и отчаяния. Лесополоса встретила их уже густыми, сгущающимися сумерками, и полицейские с собаками, натянув поводки, рассыпались цепью, тщательно прочёсывая каждый куст, каждую низинку. Наконец, когда надежда уже начинала угасать, впереди, среди плотных зарослей, показался покосившийся, почерневший от времени сруб старой избушки. В маленьком, затянутом паутиной окне тускло, едва заметно мерцал свет от карманного фонарика. Бойцы спецназа бесшумно, словно тени, окружили дом, заняв позиции.
— Волков! Выходи с поднятыми руками! — разорвал тишину леса усиленный голос из мегафона. — Сопротивление бесполезно, дом окружён!
Дверь избушки медленно, с душераздирающим скрипом отворилась. На пороге, щурясь от яркого света прожекторов, направленных прямо на него, появился Виктор. Он был бледен как смерть, мелко трясся от страха и держал руки высоко над головой, демонстрируя полную покорность.
— Начальник, сдаюсь, не стреляйте! — закричал он истеричным голосом, косясь на стволы автоматов. — Ребёнок тут, внутри, живой и здоровый, не трогайте его!
Из-за его спины, цепляясь за отцовскую куртку, выглянул испуганный, насмерть перепуганный Митя.
— Мама! — робко, неуверенно позвал мальчик, щурясь и вглядываясь в слепящий свет прожекторов.
— Митя! — Марина вырвала свою руку из ладони Михаила и, не чуя под собой ног, не разбирая дороги, бросилась к сыну, прорываясь сквозь полицейские кордоны. Она упала перед ним на колени прямо в холодную, сырую траву и, рыдая, крепко, изо всех сил прижала к себе родное, тёплое тельце. — Живой, мой родной, живой, слава богу! Ты цел? Он тебя не бил? Не обидел?
— Мам, не плачь, я в порядке, — Митя обхватил её за шею, прижимаясь мокрой щекой. — Мы с папой в поход пошли, он сказал, что это сюрприз такой, секрет. А потом дяденьки приехали, и папа испугался.
Виктора тем временем грубо скрутили, заломили руки за спину и, не церемонясь, бросили лицом вниз на капот полицейской машины, защёлкивая наручники.
— Жадность фраера сгубила, — в сердцах сплюнул Виктор, косясь на следователя, который выносил из избушки найденный пакет с деньгами. — Думал, у этого старого пня там миллионы припрятаны, хапну — и за кордон с малым рвану, новую жизнь начну. А там, блин, какие-то жалкие копейки оказались, тысячи, не миллионы.
— Уведите его, — брезгливо, не скрывая отвращения, бросил Михаил, заслоняя собою Марину и Митю от этого мерзкого зрелища.
Деньги, найденные в избушке, были конфискованы как вещественное доказательство. Виктора, под конвоем, увезли обратно в СИЗО, где ему теперь предстояло дожидаться нового суда. Марина же, сидя в тёплом, уютном салоне внедорожника Михаила, прижимала к себе уснувшего от пережитого стресса Митю и тихо плакала — но теперь уже не от горя, а от невыносимого, огромного облегчения. Казалось, самый страшный кошмар наконец-то закончился. Внезапно в тишине салона резко и требовательно зазвонил телефон Михаила. Он ответил, коротко и сухо кивнул, и лицо его мгновенно помрачнело, стало серьёзным и опечаленным. Завершив разговор, он медленно повернулся к Марине.
— Это звонил мой адвокат, — тихо, стараясь не разбудить Митю, сказал Михаил. — Он связывался с больницей, где лежит Иван Петрович.
Марина замерла, чувствуя, как сердце пропускает удар.
— Что с ним? — прошептала она, уже зная ответ.
— Марина... Иван Петрович полчаса назад скончался, так и не приходя в сознание. Сердце не выдержало. Врачи сделали всё, что могли, но...
Марина закрыла лицо руками и горько, навзрыд разрыдалась, прижимая к себе спящего сына. Прогноз врачей, к сожалению, сбылся. Мужчина, который первым поверил в неё, который дал ей шанс, который пытался защитить, ушёл из жизни так быстро и так несправедливо рано.
— Я же обещала ему... — сквозь слёзы шептала она. — Обещала пчёл беречь, а он...
— Вы сдержите своё обещание, — твёрдо сказал Михаил, прижимая её к себе и поглаживая по плечу. — Я вам в этом помогу. Всем, чем смогу.
Михаил сдержал слово и взял на себя не только организацию похорон, но и все связанные с этим хлопоты и расходы. Людмила и Светлана, как и следовало ожидать, явились на церемонию прощания, но держались особняком, в стороне от всех, и весь вечер недовольно, с кислыми минами, перешёптывались о том, как несправедливо и некстати отец со своей смертью испортил им давно запланированный отпуск на море.
Ровно через девять дней после похорон нотариус, ведший дела покойного, пригласил всех заинтересованных лиц в свой строгий, официальный кабинет для оглашения последней воли Ивана Петровича. В кабинете, пропахшем пыльными бумагами и старым деревом, собрались близняшки, вальяжно, с чувством собственного превосходства раскинувшиеся на кожаном диване, и скромно сидящая в уголке Марина, которую, как всегда, сопровождал Михаил. Нотариус, важный пожилой мужчина в очках с толстыми линзами, не спеша поправил их, откашлялся и, вскрыв запечатанный сургучом конверт с гербовой печатью, начал монотонно зачитывать документ.
— Я, Кузнецов Иван Петрович, находясь в здравом уме и твёрдой памяти, настоящим завещанием распоряжаюсь принадлежащим мне на праве собственности имуществом следующим образом...
Сёстры, скучающе разглядывая свои идеальные маникюры и изредка позёвывая, явно не сомневались в своей будущей доле и слушали вполуха.
— Всё моё движимое и недвижимое имущество, включая жилой дом, расположенный по адресу: город N, улица Садовая, дом семнадцать, а также пасечное хозяйство со всем находящимся в нём оборудованием, инвентарём и пчелосемьями, я завещаю Волковой Марине Владимировне.
В кабинете повисла мёртвая, гробовая тишина, которую можно было буквально руками трогать. Сёстры сначала переглянулись, не веря своим ушам, а потом Светлана, побагровев от гнева, буквально подпрыгнула на диване.
— Что? — взвизгнула она так, что задребезжали стёкла в окнах. — Это какая-то чудовищная ошибка! Мы его родные дочери, а не эта... эта оборванка, которую он две недели знал! Она его обдурила, обвела вокруг пальца, документы подделала!
— Документы оформлены в строгом соответствии с законом, заверены моей подписью и нотариально, а также подкреплены официальным медицинским освидетельствованием, подтверждающим полную вменяемость наследодателя на момент составления завещания, — жёстко, не терпящим возражений тоном оборвал её нотариус, смерив женщину холодным взглядом поверх очков. — Вам же, согласно действующему законодательству, причитается лишь обязательная доля, и то лишь в том случае, если вы сумеете документально доказать свою нетрудоспособность. В противном же случае последняя воля покойного неоспорима и обжалованию не подлежит.
Близняшки, наградив Марину испепеляющими взглядами и на ходу угрожая ей судами и разорением, пулей вылетели из кабинета, громко хлопнув дверью. Марина же сидела ни жива ни мертва, совершенно не в силах поверить в то, что только что услышала. Пасека, дом — всё это теперь принадлежит ей? Нотариус тем временем подошёл к ней и протянул небольшой, аккуратно сложенный вдвое тетрадный листок, пожелтевший от времени.
— Иван Петрович просил меня передать это лично вам, Марина Владимировна. Сказал, что это самое важное.
Марина дрожащими, непослушными пальцами развернула листок и принялась читать неровные, карандашные строки, выведенные старческим, но ещё твёрдым почерком.
«Марина, девочка моя... Если ты держишь это письмо в руках, значит, я всё-таки не дотянул до первого в этом сезоне откачки мёда, не судьба. Прости меня, старого дурака, за обман. Я ведь с самого начала искал не просто работницу на сезон, а человека, которому мог бы со спокойной душой передать дело всей своей жизни. Мои дети, Люда и Света, они хорошие, но они продали бы все ульи за бесценок в первый же месяц и пустили бы деньги по ветру, на свои тряпки да побрякушки. А ты... ты, хоть и боишься пчёл до потери пульса, до обморока, но всё равно лезешь к ним, потому что у тебя внутри стержень есть, характер и доброе, отзывчивое сердце. А пчёлы, Марина, они умные создания, они плохих, злых людей больно жалят, а хороших, добрых — лечат, мёдом своим целебным. Так что береги их, слышишь? Они тебя и твоего парня сберегут, не дадут пропасть. Будьте счастливы, Марина. Спасибо тебе за всё».
Слёзы градом катились по щекам Марины и капали на пожелтевшую бумагу, расплываясь и размывая неровные буквы. Михаил подошёл сзади и молча, понимающе положил ей руки на плечи, и от этого простого, тёплого жеста по всему её телу разлилось ощущение невероятной, абсолютной надёжности и спокойствия, которого она не чувствовала уже много-много лет.
Время пролетело незаметно, словно один короткий, но очень счастливый миг. На заднем дворе дома на Садовой, где когда-то Марина так нелепо свалилась в пустой улей, теперь кипела совсем другая, наполненная смыслом жизнь. Ровными, аккуратными рядами, сверкая свежей краской, стояли ульи, выкрашенные в яркие жёлтые и синие цвета, чтобы пчёлам легче было ориентироваться. Воздух над пасекой гудел от деловитого, монотонного жужжания тысяч крошечных, неутомимых крыльев, и пахло здесь теперь не только прополисом и воском, но и цветущей липой, медовыми травами и счастьем. Марина, уверенная и спокойная, ловко орудуя дымящим дымарём, неторопливо проверяла рамки в ульях. На ней, по привычке, была надета защитная маска, но страха внутри не было уже давно, он исчез бесследно, растворился в этом густом, сладком воздухе. Она полюбила этих крошечных, мохнатых тружениц всем сердцем, и они стали для неё настоящим исцелением от всех прошлых обид и страхов.
Калитка, ведущая во двор, привычно скрипнула, и на дорожке, ведущей к дому, показался Михаил. Он подошёл к ней сзади, осторожно приподнял мелкую сетку с её защитной маски и нежно, но уверенно поцеловал прямо в губы, обнимая свободной рукой за талию.
— Ну как дела у нашей главной пчеловодки и хозяйки всей этой красоты? — с улыбкой спросил он, заглядывая ей в глаза.
— Всё просто замечательно, — счастливо, искренне улыбнувшись в ответ, сказала Марина, прижимаясь к его крепкому, надёжному плечу. — Медосбор в этом году, похоже, будет просто рекордным, никогда ещё столько мёда не было. А Митя с ребятами, с волонтёрами, уже на веранде банки готовят, фасовкой занимаются.
Михаил и Марина стали не просто парой, они стали настоящей, крепкой семьёй, где каждый чувствовал себя нужным и защищённым. Михаил, поверив в Марину и её дело, помог инвестировать в развитие пасеки, нашёл новые, надёжные рынки сбыта, и теперь их экологически чистый, целебный мёд под маркой «Пасека Кузнецова» поставлялся в лучшие магазины и рестораны области. Виктор же отбывал свой долгий срок в далёкой колонии, навсегда исчезнув из их жизни, и даже писем от него больше не приходило. Близняшки, проиграв все суды одну за другой и потратив кучу денег на адвокатов, в конце концов успокоились и больше никогда не появлялись на Садовой.
Марина смотрела на своего любимого мужчину, который стоял рядом, на сына, который звонко смеялся на веранде в окружении друзей, на гудящие, наполненные жизнью ульи, и с удивлением понимала одну простую истину: даже если в жизни случаются самые страшные грозы и самые болезненные укусы, после них обязательно, непременно наступает время, когда можно собирать сладкий, заслуженный, выстраданный мёд.