Предыдущая часть:
Марина вышла в соседнюю комнату и быстро, насколько могла, облачилась в плотную, пахнущую деревом и воском спецовку из светлой ткани. Она была ей немного великовата, но зато закрывала всё тело с головы до ног, и это давало хоть какое-то подобие защиты от пчёл, которых она так боялась.
— Пустые, запасные домики для пчёл, которые мы называем ульями, стоят у меня на заднем дворе, под навесом, — начал инструктировать Иван Петрович, подъезжая на коляске к окну и указывая рукой. — Их там штук двадцать, не меньше. Твоя задача на сегодня, Марина, — вычистить их все изнутри до блеска. Понимаешь? Там за зиму накопилось: старый воск, остатки прополиса, всякий мусор. Возьмёшь в сарае стамеску пасечную, широкую, и жёсткую щётку, и будешь скрести, чистить, пока дерево не станет чистым, сухим. Потом все чистые ульи сгруппируешь по цветам, которые на них нанесены, чтобы я знал. Покрасить бы их надо, чтобы древесина не гнила от влаги, но это, пожалуй, не сегодня, погода ещё сыровата, краска не ляжет как надо, облезет. Ну как, справишься, по силам тебе такая работа?
— Справлюсь, обязательно справлюсь, не сомневайтесь, — уверенно, даже слишком уверенно заявила Марина, вооружаясь тяжёлой металлической стамеской и жёсткой щёткой, которые нашла в сарае, как он и сказал. — Вы не волнуйтесь, Иван Петрович, отдыхайте, всё будет сделано, все ульи будут блестеть, как новые.
Она вышла на задний двор, залитый ярким утренним солнцем, и приступила к работе, но очень скоро поняла, что всё оказалось гораздо тяжелее и муторнее, чем она себе представляла. Прополис — особая смолистая смесь, которой пчёлы тщательно замазывают все щели в своих жилищах, — был похож на застывшую намертво, вязкую смолу. Он совершенно не поддавался, лип к рукам, к стамеске, ко всему, и отдирался с огромным трудом. Стамеска то и дело предательски соскальзывала, оставляя царапины на дереве, и Марина то и дело чертыхалась сквозь зубы.
— Ох уж вы, маленькие мои труженицы, ну и намертво же вы всё лепите, прямо цемент, а не прополис! — бормотала она себе под нос, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони, которая тут же становилась липкой от смолы.
В какой-то особенно напряжённый момент, когда она с силой надавила на стамеску, пытаясь поддеть особо упрямый кусок, инструмент сорвался, и Марина, потеряв равновесие, с громким вскриком комично плюхнулась прямо внутрь пустого улья, который стоял на земле, и застряла в нём наполовину, беспомощно болтая ногами в воздухе.
— Ого! Вот это я попала, так попала! — рассмеялась она сама над собой, пытаясь выбраться из деревянной западни. — Ой, Марина, Марина, ты не швея, ты какой-то слон в посудной лавке, честное слово. Ну-ка, барахтайся давай, выбирайся!
Она кое-как, с трудом вылезла из улья и, отряхивая колени, случайно подняла глаза вверх, к козырьку крыши соседнего сарая, который стоял неподалёку. Среди старых деревянных балок что-то слабо, едва заметно блеснуло на солнце, привлекая её внимание. Марина прищурилась, вглядываясь, и вдруг обомлела, почувствовав, как холодок пробежал по спине. Там, высоко под крышей, искусно замаскированная под цвет старого дерева, висела небольшая скрытая видеокамера. Её маленький красный огонёк мерно и ритмично мигал, направленный прямо на площадку, где она только что так нелепо боролась с ульями. Марина медленно, чувствуя, как сердце уходит в пятки, выпрямилась и вылезла из улья, продолжая смотреть на камеру.
— Похоже, за мной кто-то наблюдает, — мелькнула у неё тревожная мысль. Неприятный холодок пробежал по спине. — Иван Петрович, видно, не так прост… Наверное, проверяет меня, боится, что я что-нибудь украду или буду работать спустя рукава, пока он в доме сидит.
Марина решила не подавать виду, что заметила слежку, и, натянуто улыбнувшись своим мыслям, с удвоенной, даже какой-то отчаянной энергией принялась скрести неподатливый, липкий прополис, делая вид, что ничего не произошло и она полностью поглощена работой.
А ближе к обеду, когда солнце поднялось высоко и начало припекать совсем по-летнему, во двор, поднимая пыль, въехал ярко-красный автомобиль иностранной марки, который явно стоил немалых денег. Из него, громко цокая высокими каблуками по неровной старой плитке, вышли две эффектные молодые женщины, одетые в дорогие костюмы, с идеальными укладками, от которых исходил тяжёлый, приторный шлейф дорогих духов, перебивающий даже запахи цветущего сада. Марина, самозабвенно счищавшая мусор с очередного улья и вытирающая липкие руки о ветошь, присмотрелась к ним повнимательнее и с удивлением обнаружила, что дамы были абсолютно, поразительно одинаковыми. Девушки-близняшки, как две капли воды похожие друг на друга, с одинаковыми стрижками и манерами. Они прошли мимо неё, даже не поздоровавшись, даже не взглянув в её сторону, лишь презрительно скривив ярко накрашенные губы, будто перед ними было пустое место.
— Фу, боже мой, ну и запашок здесь, прямо не продохнуть, — громко, не стесняясь, протянула одна из них, брезгливо морща носик и обмахиваясь ладошкой.
— И не говори, Люда, — подхватила вторая таким же капризным тоном. — Прямо настоящей деревней несёт, навозом и пчёлами, ужас просто.
Она наконец заметила Марину, которая в своём мешковатом, заляпанном прополисом комбинезоне выглядела более чем скромно на фоне их шикарных нарядов. Близняшки многозначительно переглянулись и, прикрывая рты ладошками, вполголоса захихикали, откровенно и бесцеремонно показывая на неё пальцами.
— Смотри, Света, какая прелесть, у папы, оказывается, новая батрачка объявилась, — прошептала Людмила, но с такой интонацией, что Марина, даже находясь на расстоянии, не могла не услышать. — Интересно, где это он только таких чучел откапывает? Наверное, по объявлениям с вокзала набирает.
Марине стало невыносимо, до жжения в щеках неловко и стыдно. Она постаралась опустить голову как можно ниже, делая вид, что полностью, до самозабвения поглощена своей тяжёлой работой и ничего вокруг не слышит и не видит. Но щёки её предательски пылали огнём, а на глаза наворачивались слёзы обиды. Девушки, не обращая на неё больше никакого внимания, скрылись в доме, громко хлопнув дверью. Марина, которой срочно понадобилось взять ведро с чистой водой, стоявшее как раз у стены дома, тихо, стараясь не шуметь, подошла поближе и невольно, совершенно случайно, стала свидетельницей громкого разговора, доносившегося из открытого окна гостиной.
— Папуль, ну как ты тут поживаешь, наш родной? — прощебетала Светлана сладким, приторным голосом, в котором, однако, не чувствовалось искренней теплоты. — Как твоё здоровье, получше? Врачи что-нибудь новенькое говорят, какие-нибудь прогнозы обнадёживающие есть?
— Эй, девоньки, не за здоровьем вы моим приехали, я же вас знаю, — с горькой, почти циничной усмешкой ответил Иван Петрович, и в его голосе слышалась усталость и давно привычная боль. — Давайте-ка прямо, без этих ваших церемоний говорите. Сколько вам на этот раз нужно?
— Ну, пап, ну что ты сразу начинаешь, в штыки-то? — капризно, с обидой в голосе протянула Людмила. — Мы же на самом деле волнуемся за тебя, переживаем, просто ты вечно во всём плохое видишь. Понимаешь, у нас с Людой путёвки на море прямо сейчас, горящие, пропадают, а карточки, представляешь, совершенно пустые, ну просто ноль. Нам бы тысяч хоть сто на двоих, всего-то, а? Ну пожалуйста, папулечка.
Марина, стоя под окном, беззвучно ахнула про себя, прижав ладонь ко рту. Сто тысяч рублей. Для неё это были какие-то фантастические, немыслимые деньги, целое состояние, а для этих избалованных девиц — просто сумма, которую можно выпросить у умирающего отца на какие-то путёвки. В доме послышался тихий, но отчётливый скрип колёс инвалидной коляски. Иван Петрович, видимо, с трудом подъехал к стене, затем раздался шорох — он отодвинул небольшую картину с деревенским пейзажем, висевшую на стене, и открыл встроенный в стену небольшой тайник.
— Вот, — его голос дрогнул и сорвался, выдавая душевную муку. — Держите. Это всё, что осталось у меня от продажи мёда за этот сезон, все до копеечки. Берите и идите уже, отдыхайте, развлекайтесь.
— Папулечка, ты у нас просто золото, самый лучший папа на свете! — радостно, с визгливыми нотками, заверещали близняшки хором, и в их голосах слышалась неприкрытая, детская радость от полученной добычи. — Ты там, смотри, пей свои таблетки, не забывай, ладно? А мы тебе через недельку обязательно позвоним, как приедем, честное слово!
Близняшки пулей выскочили из дома, даже не взглянув по сторонам, быстро, почти бегом, пронеслись мимо Марии, даже не удостоив её взглядом, плюхнулись в свой красный автомобиль и с визгом шин укатили прочь, оставив после себя лишь облако пыли и приторный, тошнотворный запах дорогого парфюма, который ещё долго висел в воздухе. Марина, взяв наконец ведро с водой, тихо, почти на цыпочках, зашла в дом. Иван Петрович сидел в своём старом кожаном кресле, уставившись невидящим взглядом в пустую стену, и лицо его было серым, осунувшимся, ещё более болезненным, чем утром. Марине стало до слёз, до щемящей боли в груди жаль этого пожилого, больного, одинокого мужчину, который последние свои деньги, можно сказать, кровные, отдавал взрослым дочерям, а им, судя по всему, было абсолютно, глубоко плевать на его угасающую жизнь, на его боль и одиночество.
— Иван Петрович, — тихо, боясь нарушить тишину, позвала она, переминаясь с ноги на ногу.
Пасечник вздрогнул, будто очнувшись от тяжёлого забытья, и медленно перевёл на неё мутный, отсутствующий взгляд.
— Слышала, значит, весь разговор, — не спросил, а констатировал он устало. — Не обращай внимания, Марина, прошу тебя. Они, в общем-то, неплохие девочки, не злые, просто поздние дети, понимаешь? Мне уже сорок пять лет было, когда они родились, мы с матерью уже и не надеялись. А после того, как мать умерла, я их слишком разбаловал, видно, во всём потакал, ни в чём отказа не знали. Вот теперь и имею то, что имею. Моя это вина, не их. Ладно, иди работай, не стой.
К концу рабочего дня, когда солнце уже клонилось к закату, Марина, уставшая и вымотанная до предела, закончила чистить пустые ульи и решила потихоньку перенести их поближе к забору, чтобы освободить место. Рядом, вплотную друг к другу, стоял ряд точно таких же деревянных домиков, которые выглядели совершенно идентично тем, что она только что привела в порядок. Утратившая за долгие часы работы бдительность и соображавшая уже с трудом, Марина автоматически подошла к одному из них, чтобы удобнее было взяться, приоткрыла верхнюю крышку, и в ту же самую секунду с ужасом осознала свою чудовищную, непоправимую ошибку. Домик не был пуст. Оттуда, из темноты, как из растревоженного вулкана, вырвалось плотное, гудящее, яростное облако разъярённых насекомых. Пчёлы. Сотни, тысячи разгневанных пчёл.
Животный, парализующий ужас, который она помнила с детства, мгновенно сковал всё её тело, лишив способности соображать. Марина дико закричала, принявшись отчаянно отмахиваться руками, но это только ещё больше разозлило насекомых. Пчёлы, защищая свой дом, своё гнездо от незваной, опасной гостьи, мгновенно облепили её незащищённые тонкой тканью руки, лицо, шею — защитную маску она, по глупости, сняла ещё час назад, потому что в ней было жарко и душно. Острая, жгучая, невыносимая боль пронзила щёку, затем лоб, губу, шею, кисти рук. Казалось, раскалённые иглы впиваются в кожу сразу в десятках мест.
— Помогите! Спасите! — закричала Марина не своим голосом, падая на траву и пытаясь закрыть голову руками. Ей казалось, что она задыхается, а гудение разъярённых пчёл слышится уже не снаружи, а внутри её собственной головы, заглушая все остальные звуки.
Дверь дома с грохотом распахнулась. На крыльцо, насколько позволяла коляска, стремительно выкатился Иван Петрович. В руках у него дымился старый, видавший виды, металлический дымарь, из которого валил густой белый дым.
— Замри, Марина, не двигайся и не маши руками, замри, говорю! — крикнул он что есть мочи, подъезжая к ней так быстро, как только позволяло его состояние, и начал обильно, со всех сторон, пускать густой, едкий дым прямо на неё и на растревоженный улей, из которого всё ещё вылетали новые и новые пчёлы.
Пчёлы, испугавшись запаха дыма, который они воспринимают как сигнал пожара, начали понемногу отступать, успокаиваться и улетать обратно в улей. Иван Петрович, не теряя ни секунды, резким движением захлопнул крышку улья, а Марина так и сидела на земле, вся дрожа, как осиновый лист, её трясло от пережитого шока и боли.
— Простите меня, Иван Петрович, простите, ради бога, — сквозь слёзы, которые текли по опухающим щекам, лепетала она, размазывая грязь по лицу. — Я перепутала, я случайно, я не хотела…
— Тише, тише, успокойся, всё уже позади, — дедушка с огромным трудом, кряхтя от боли, наклонился с коляски, чтобы рассмотреть её лицо. — Жива хоть? Сильно покусали? Давай-ка, давай, пошли в дом быстро, надо срочно таблетки пить, а то разнесёт тебя так, что мама не горюй.
В ванной комнате, под ярким светом лампы, Марина взглянула в зеркало и отшатнулась, едва сдержав крик ужаса. Её лицо стремительно, прямо на глазах, раздувалось и менялось до неузнаваемости. Глаза превратились в узкие, заплывшие щёлочки, губы стали огромными, как две распухшие сосиски, а щёки и лоб полыхали багрово-красным цветом, покрываясь волдырями. Руки тоже сильно опухли, пальцы напоминали толстые, налитые сардельки, которые невозможно было согнуть. Она изменилась до неузнаваемости, превратившись в какого-то комичного, но на самом деле вызывающего острую жалость персонажа из фильма ужасов. Марина снова разрыдалась, закрыв лицо распухшими ладонями.
— Ну, ну, отставить слёзы, Марина, не время раскисать, — строгим, но не злым голосом приказал Иван Петрович, протягивая ей из-за двери стакан воды и две маленькие белые таблетки на блюдце. — На, выпей это немедленно. Это очень сильное средство от аллергии, мне врачи выписывали. Так что к утру, обещаю, всё спадёт, опухоль уйдёт. Эх, Марина, Марина, ну как же ты так, а? Как же ты без маски-то полезла в работающий улей, а, работница ты моя горемычная?
— Я уволюсь, Иван Петрович, честное слово, уволюсь, — всхлипывала Марина, с трудом проглатывая таблетки и запивая их водой. — Я не могу, я боюсь их до смерти, с детства боюсь, до паники. Я не справлюсь, простите меня.
— Уволиться, Марина, ты всегда успеешь, это дело нехитрое, — дедушка развернул коляску и поехал в комнату, а через минуту вернулся оттуда с несколькими бумажными купюрами в руках. — Вот, держи. Это твой аванс за неделю, так сказать, задаток. Вижу же я, девочка, что ты на одних нервах, на чистом отчаянии держишься, сил уже нет. Бери, иди сейчас домой, отдыхай, лечись, а завтра я тебя жду снова. Не подводи меня, договорились?
Марина тупо посмотрела на деньги, которые он протягивал. Пять тысяч рублей. Для них с Митей, с их пустым холодильником и последними грошами в кошельке, это было настоящее спасение, почти чудо.
— Спасибо вам, Иван Петрович, вы очень, очень добрый человек, — прошептала она распухшими, непослушными губами, сжимая купюры в опухшей ладони.
Дорога домой оказалась настоящим, мучительным испытанием. Марина натянула капюшон куртки как можно глубже на лицо, надеясь спрятать свою распухшую, чудовищную физиономию от прохожих, но люди всё равно оборачивались ей вслед, некоторые даже останавливались и провожали её удивлёнными, испуганными или брезгливыми взглядами. По пути ей нужно было пройти мимо большого сетевого супермаркета, и Марина, поколебавшись, решила зайти, чтобы наконец-то купить нормальной еды: курицу, овощей, сыра и фруктов для Мити, которого она так давно не могла нормально накормить. Сжимая в кармане заветный аванс, который приятно грел душу, она направилась к стеклянным автоматическим дверям.
Едва она переступила порог магазина и сделала несколько шагов внутрь, как путь ей грубо преградил охранник — нагловатого вида парень в чёрной униформе, с бейджиком на груди. Он смерил её откровенно презрительным, насмешливым взглядом, задержавшись взглядом на её опухшем, багровом, почти неузнаваемом лице.
— Э, подруга, а ну-ка притормози, — он бесцеремонно выставил руку вперёд, преграждая ей дорогу. — Тебе сюда, вообще-то, нельзя. Ты в зеркало на себя давно смотрела?
— Почему это нельзя? — Марина попыталась произнести это чётко и возмущённо, но из-за распухших, непослушных губ получилось шепеляво, неразборчиво и как-то жалобно.
— Потому что у нас, понимаешь ли, приличное заведение, а не какая-то там рыгаловка или ночлежка, — громко, с явным удовольствием хмыкнул охранник, оглядываясь на коллег, которые с интересом наблюдали за этой сценой. — Иди протрезвей сначала, проспись где-нибудь. Напилась, понимаешь, с утра пораньше, аж рожа опухла, и прёшься в магазин. Давай, разворачивайся по-хорошему, пока я полицию не вызвал, чтоб тебя в вытрезвитель забрали.
Марина задохнулась от возмущения, обиды и несправедливости. Ей стало так стыдно, как не было, наверное, никогда в жизни.
— Да вы что, я не пила, совсем не пила! — воскликнула она, чувствуя, как слёзы снова подступают к горлу. — Меня пчёлы покусали, пчёлы, понимаете? Я с работы иду, с пасеки. Пропустите меня, пожалуйста, мне продукты нужно купить, ребёнку, сыну моему, кушать нечего!
— Ага, пчёлы её покусали, — ещё громче, с издёвкой усмехнулся охранник, обращаясь уже к подошедшему второму охраннику. — Слышь, Михайлыч, прикинь, пчёлы её покусали, ага. Иди ты со своими сказками, бабка, вали отсюда, пока цела. Михайлыч, подойди-ка поближе, тут у нас неадекватная какая-то, может, буйная.
На шум, который они подняли, стал понемногу собираться народ из числа покупателей, которые с любопытством и осуждением разглядывали Марину. Она сгорала от жгучего, невыносимого стыда, ей хотелось провалиться сквозь землю прямо здесь и сейчас, исчезнуть. Она попыталась, собрав остатки достоинства, просто обойти охранника с другой стороны, но тот грубо, больно схватил её за локоть и дёрнул назад.
— Руки уберите, немедленно! Не смейте меня трогать! — крикнула Марина, вырываясь.
— Что здесь, чёрт возьми, происходит? — раздался вдруг спокойный, но властный мужской голос, который мгновенно перекрыл весь этот шум и гам.
Охранник, державший Марину за локоть, мгновенно отпустил её, будто обжёгшись, и вытянулся по струнке, побледнев. К ним быстрым, уверенным шагом подошёл высокий, статный мужчина в дорогом сером костюме, с идеальной осанкой и тёмными, пронзительными глазами, в которых сейчас читался холодный, с трудом сдерживаемый гнев.
— Михаил Андреевич, — залепетал охранник, сглатывая. — Тут вот женщина, понимаете, под градусом, явно неадекватная, в магазин рвётся. Я её не пускаю, всё по инструкции, как положено, чтобы других покупателей не нервировать, я же…
Мужчина, которого назвали Михаилом Андреевичем, перевёл тяжёлый, внимательный взгляд на Марину. Он спокойно, без брезгливости, оглядел её с ног до головы, внимательно вглядываясь в её опухшее, заплаканное, зареванное лицо, в следы от множества укусов на руках и шее, в её дешёвую, заляпанную одежду.
— Вы что, совсем с ума посходили? — спросил он тихо, но с такой ледяной интонацией, что охранник побелел ещё больше. — Вы что, не видите, что у женщины сильная аллергическая реакция, её пчёлы покусали, а вы тут цирк устраиваете?
— Но, Михаил Андреевич, прежний хозяин всегда требовал, чтобы мы…
— Мне абсолютно плевать, что там требовал прежний хозяин, — резко, не повышая голоса, оборвал его Михаил Андреевич. — Прежнего хозяина здесь больше нет и не будет. Я теперь новый владелец этой сети, и я не потерплю, никогда не потерплю хамства и унижений в адрес моих покупателей. Вы оба уволены. Немедленно. Завтра с утра зайдёте в отдел кадров за расчётом. А сейчас, — он указал рукой в сторону выхода, — пошли вон с моих глаз оба, чтобы я вас здесь больше не видел.
Продолжение :