Предыдущая часть:
Дорога домой показалась Марине намного короче обычного. Дождь закончился окончательно и бесповоротно, и хотя огромные лужи всё ещё блестели на асфальте, отражая редкие фонари, на душе у неё было удивительно светло и спокойно, как не было уже давно.
— Раздевайся быстро, живо, — скомандовала Марина, едва они переступили порог своей скромной двухкомнатной квартирки, которую снимали уже третий год. — Куртку давай сюда, я её на батарею повешу, пусть сохнет, а туфли свои мокрые сейчас газетками набью изнутри, чтобы форму не потеряли и быстрее высохли. Ты бегом в ванную, я сейчас налью тебе горячей воды, добавлю ромашки, чтоб не простудиться. Надо нам подстраховаться, а то заболеем — совсем тогда беда.
Она быстро скинула свою мокрую куртку на табуретку и поспешила в ванную комнату. Уверенно повернула блестящий вентиль горячей воды, ожидая услышать привычный шум напора, но вместо этого кран издал странный, хриплый звук, плюнул ржавой каплей и окончательно затих, словно подавившись.
— Только не это, — прошептала Марина, чувствуя, как раздражение начинает закипать внутри.
Она покрутила вентиль туда-сюда, с надеждой и отчаянием — бесполезно, кран умер окончательно. Затем открыла холодную воду — ледяная струя с сильным гулом ударила в раковину, разбрызгиваясь во все стороны.
— Мам, ну что там у тебя? Я замёрз уже! — донёсся из коридора нетерпеливый голос Мити.
— Сейчас, сынок, погоди минуточку, — крикнула она в ответ, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Кран тут забарахлил немного, сейчас разберусь.
Марина вытерла мокрые руки о джинсы, чувствуя, как накатывает усталость и раздражение одновременно. Этот кран в ванной подтекал уже целый месяц, но она всё откладывала ремонт, надеялась, что само рассосётся, и вот теперь, в самый неподходящий момент, его окончательно сорвало, и горячая вода просто перекрыта.
Она вышла на кухню, достала из шкафчика самую большую эмалированную кастрюлю, налила в неё холодной воды из-под крана и поставила на газовую плиту, включив конфорку на максимум, чтобы вода закипела как можно быстрее.
— Митюш, у нас тут проблема небольшая, горячая вода сломалась совсем, — виновато сказала она, заглядывая в комнату, где сын уже сидел на кровати, укутавшись в старый бабушкин плед и стуча зубами.
— И что теперь делать? — спросил он, глядя на неё с надеждой.
— Ничего страшного, мы сейчас по старинке сделаем, как раньше люди делали, кастрюльками воду согреем, и будет тебе ванна, как в лучших домах, — улыбнулась Марина, стараясь его подбодрить. — А завтра, после работы, зайду обязательно в хозяйственный магазин, куплю новый кран и поменяю, не переживай.
— Сама? — удивился Митя.
— Ну а кто же ещё? — усмехнулась Марина. — Ты у меня пока маленький такие вещи делать, а больше некому. Гвоздь забить — запросто, могу. Обои поклеить — тоже легко. Кран поменять — да не проблема, там делов на полчаса. Вот если бы проводка сгорела или электричество закоротило, тогда да, тогда бы я испугалась, пришлось бы электрика вызывать. Электричество — это единственное, чего я по-настоящему боюсь, потому что оно невидимое и убить может.
Марина несколько раз перетаскивала тяжёлую, обжигающую руки кастрюлю с кипятком из кухни в ванную, аккуратно разбавляя ледяную воду до комфортной, приятно тёплой температуры, пока старая чугунная ванна не наполнилась наполовину.
— Ну всё, залезай, мойся скорее, пока вода не остыла, — скомандовала она, взбивая рукой пену, которая поднялась лёгкими белыми облаками.
Пока Митя с наслаждением грелся в горячей воде, фыркая и плескаясь, Марина вернулась на кухню и устало опустилась на табуретку. Она достала из кармана старенький смартфон с треснувшим экраном — единственную связь с внешним миром. Она надеялась, что Виктор, может быть, нашёл способ передать хоть какую-то весточку. Иногда, рискуя всем, ему удавалось позвонить с чужих, нелегальных телефонов, которые проносили на зону, хотя это было строжайше запрещено и грозило карцером. Экран телефона был пуст и темен — ни пропущенного звонка, ни сообщения, ни даже намёка на связь с ним.
Марина тяжело вздохнула, сунула телефон обратно в карман джинсов и открыла дверцу старого, гудящего холодильника. На нижней, покрытой лёгким слоем инея, полке сиротливо лежали две тонкие сосиски, завёрнутые в полиэтилен. В овощном ящике, засохшие и сморщенные, валялись несколько картофелин, которые давно просились на выброс.
— Ну что ж, на ужин у нас сегодня будет жареная картошка с сосисками, как в лучших ресторанах, — решила она вслух, пытаясь саму себя подбодрить.
Она подтянулась к навесному шкафчику, где хранились крупы и масло, достала бутылку с подсолнечным маслом и с ужасом обнаружила, что она абсолютно пуста. На самом дне, в уголке, блестела лишь жёлтая маслянистая капля, которую невозможно было вылить. Марина устало прислонилась лбом к прохладной дверце шкафчика, закрыв глаза. Жареная картошка отменялась. Придётся варить простое пюре на воде, потому что молока и сливочного масла в холодильнике тоже не было, и купить их было не на что.
Спустя примерно полчаса разрумянившийся после купания Митя уже сидел на кухне, и Марина поставила перед ним тарелку с горкой горячего картофельного пюре, которое аппетитно парило, украшенное сверху двумя аккуратно отваренными сосисками. Сама же она присела напротив, пододвинув к себе тарелку, в которой лежало только бледное пюре, без каких-либо добавок.
— Приятного аппетита, сынок, кушай хорошо, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал бодро и спокойно.
Митя взял вилку, повертел её в руке, посмотрел на свою тарелку, потом внимательно на мамину, и светлые брови его нахмурились, выдавая детское недоумение.
— Мам, а почему ты сосиски не ешь? — спросил он с подозрением в голосе. — У тебя же в тарелке только одна картошка, и всё.
— Да я, если честно, не очень голодна сегодня, — Марина ласково улыбнулась, стараясь, чтобы голос звучал легко и естественно, без тени беспокойства. — А ты ешь спокойно, тебе силы нужны, ты у меня растешь.
Митя посмотрел на неё с явным сомнением, он был слишком умным и наблюдательным ребёнком, чтобы не понимать, что на самом деле происходит за этой показной легкостью. Он молча, с серьёзным выражением лица, отрезал вилкой половину одной сосиски и аккуратно переложил её в мамину тарелку, прямо в центр картофельной горки.
— Митя, не надо, честное слово, я же сказала, что не хочу, — начала было возражать она, но сын жестом остановил её.
— Мам, кушай, пожалуйста, — непререкаемым, почти взрослым тоном произнёс он, отправляя в рот ложку картошки. — Вместе всегда вкуснее, ты же сама всегда так говоришь.
Марина, наколов на вилку кусочек сосиски, который он ей отдал, улыбнулась сквозь неожиданно выступившие на глазах слёзы и быстро отвернулась, чтобы он не заметил её слабости.
— Спасибо тебе, родной мой, — тихо сказала она, прожевав. — И правда, вместе гораздо вкуснее, ты абсолютно прав.
Какое-то время они ели молча, и только слышно было, как за окном вновь начинал тихо накрапывать дождь, барабаня по подоконнику редкими каплями.
— Мам, — вдруг нарушил тишину Митя, не поднимая глаз от тарелки и водя вилкой по остаткам пюре. — У нас в школьном чате сегодня вечером сообщение пришло, важное.
Марина внутренне напряглась, чувствуя неладное, но постаралась не подавать виду.
— И что же там написали такого важного? — как можно спокойнее спросила она, откладывая вилку.
— Завтра у нас в школе праздник весны, ну, помнишь, каждый год же проводят такое мероприятие, — начал объяснять Митя, всё ещё не глядя на неё. — И родительский комитет решил устроить для всего класса сладкий стол прямо после уроков, с тортом, конфетами и соком. Сказали, что нужно сдать по пятьсот рублей с каждого ученика. А кто не сдаст деньги, того, значит, за этот стол не пустят, он будет сидеть и смотреть, как другие едят.
Марина прикрыла глаза на мгновение, чувствуя, как внутри всё сжимается. Пятьсот рублей. Это были практически последние деньги, которые оставались у неё в кошельке до тех пор, пока она не начнёт получать хоть что-то на новой работе у пасечника. Она планировала купить на них хотя бы минимум продуктов — хлеб, молоко, макароны, чтобы протянуть несколько дней. Но если она не сдаст эти деньги, Митя будет сидеть в стороне, униженный и одинокий, пока остальные дети, чьи родители и так считают их с матерью изгоями из-за отца, будут весело есть торт и хрустеть конфетами, обсуждая свои дела.
— Конечно, мы сдадим, обязательно сдадим, — твёрдо, без тени сомнения произнесла Марина, отрезая, не позволяя себе сомневаться. — Завтра утром я дам тебе деньги, хорошо? Ты только не потеряй их по дороге, положи в рюкзак в самый маленький кармашек. И отдашь их Татьяне Ивановне, классной руководительнице, договорились?
— Мам, может, не надо, а? — Митя поднял на неё глаза, и в них читалась отчаянная надежда, что она согласится. — Я, если честно, не очень-то люблю всё это сладкое, торты эти дурацкие, конфеты. Лучше я домой пораньше приду после уроков, честное слово.
— Да не выдумывай ты глупости, пожалуйста, — мягко, но настойчиво сказала Марина, глядя ему прямо в глаза. — Обязательно пойдёшь и покушаешь вместе со всеми, и съешь там самый большой кусок торта, ясно? И знаешь что, Митя? Чтобы я больше никогда не слышала от тебя таких разговоров, понял? Договорились?
— Договорились, — Митя просиял той искренней детской радостью, которая не знает границ, и эта его улыбка, эта мгновенная радость стоила для неё, наверное, целого состояния, миллионов, которых у них никогда не было.
Ночь прошла для Марины тревожно и беспокойно. Она всё ворочалась с боку на бок в постели, сбивая простыню в тугой ком, и никак не могла найти удобное положение. В полной тишине маленькой квартиры громко и мерно тикали настенные часы в гостиной, и каждый их удар, казалось, отдавался эхом в голове, отсчитывая бесконечные минуты до рассвета. Сон никак не шёл, упорно не желая приходить. Мысли, путаные и тревожные, роились в голове, словно те самые пчёлы, с которыми ей уже завтра предстояло столкнуться лицом к лицу.
— Господи, пчёлы, — шептала Марина в темноту, укрываясь одеялом с головой, словно это могло защитить её от навязчивых мыслей.
Память услужливо, словно назло, подкидывала яркие картинки из далёкого детства: жужжащее плотное облако насекомых, окружившее её, острая, пронзительная боль от укусов, паника и дикий крик, который, казалось, до сих пор звучал в ушах. Как она, взрослая женщина, сможет спокойно подойти к улью и взять в руки рамку, по которой ползают сотни жалящих, опасных насекомых? Но потом, сквозь этот липкий страх, Марина вспомнила другую картинку — пустой, зияющий холодом холодильник, презрительные, брезгливые взгляды бывших коллег на фабрике, и слова сына о школьном чате, и его радостную улыбку, когда она пообещала дать денег на сладкий стол.
— Я смогу, я обязана справиться, — уговаривала она саму себя в темноте, сжимая кулаки под одеялом. — Я стану лучшим пасечником на свете, назло всем страхам. Я пересилю себя, я справлюсь с этим дурацким, детским страхом, чего бы мне это ни стоило.
Где-то около четырёх часов утра она наконец забылась тревожным, прерывистым сном, полным обрывков кошмаров, а уже в шесть резко и беспощадно прозвенел будильник, вырывая из забытья. За окном занимался ясный, умытый вчерашним дождём майский день, солнце уже поднималось, заливая комнату мягким золотистым светом. Воздух из открытой форточки приятно пах мокрой, прогревающейся землёй и распускающейся зеленью, но волнение всё равно скручивало желудок тугим болезненным узлом. Марина всё же заставила себя встать, выпить стакан холодной воды, чтобы окончательно проснуться и прийти в себя. Она аккуратно погладила Мите белую школьную рубашку, приготовила ему нехитрый завтрак — бутерброды с чаем, и только потом осторожно разбудила его.
— Вставай, соня, просыпайся, в школу уже пора, не опоздай, — ласково сказала она, целуя его в макушку.
Проводив сына до двери и вложив ему в ладонь заветную пятисотрублёвую купюру, которую она достала из самого дальнего угла кошелька, Марина начала одеваться сама. Она выбрала самые плотные старые джинсы, которые давно носила дома, тёмную водолазку под самое горло, а сверху накинула старую, видавшую виды ветровку. Волосы она туго завязала в тугой узел на затылке, чтобы не мешали. Взглянув на себя в зеркало в прихожей, она увидела бледную, осунувшуюся после бессонной ночи, но очень решительную женщину, готовую бороться за свою жизнь и жизнь своего ребёнка.
Марина подошла к дому пасечника без пяти минут восемь. Майское утро дышало свежестью и покоем, но на душе у неё было тревожно и неспокойно. Она нажала кнопку звонка и прислушалась, затаив дыхание. В ответ — ни звука, полная тишина. Позвонила ещё раз, затем ещё, настойчивее, но в доме никто не спешил открывать дверь. И вдруг она машинально заметила, что массивная железная щеколда на калитке не задвинута, как положено, а просто болтается на петлях, и дверца слегка покачивается от утреннего ветерка, приоткрытая.
— Странно, очень странно, — пробормотала Марина, с силой толкая калитку и входя во двор. — Иван Петрович, вы дома? Это я, Марина, по объявлению! — крикнула она, надеясь на ответ.
Ответом ей был лишь тихий шелест яблонь в цветущем саду да пение птиц. Марина быстро прошла по вымощенной старой плиткой дорожке к деревянному крыльцу. Входная дверь в дом тоже оказалась приоткрыта, чуть заметно. Сердце у неё тревожно и сильно забилось, сжалось от нехорошего предчувствия. В голове одна за другой пронеслись самые страшные мысли: пожилому, больному человеку могло внезапно стать плохо, или, не дай бог, в дом ночью забрались грабители. Она решительно, уже не колеблясь, распахнула дверь и шагнула через порог в полутёмный коридор, пахнущий деревом и лекарствами.
— Иван Петрович! — снова крикнула она, уже громче.
— Да не кричи ты так, не глухой я, слышу, — раздался из глубины дома, из гостиной, тихий, надтреснутый, но знакомый голос, в котором, однако, чувствовалась слабость.
Марина бросилась на голос, быстро прошла в комнату и застыла на пороге как вкопанная, инстинктивно прижав руки к груди. Иван Петрович сидел посреди комнаты, но не в старом кожаном кресле, как вчера вечером, а в инвалидной коляске, на которую она сразу и не обратила внимания. Его лицо казалось ещё более бледным и осунувшимся, чем вчера, под глазами залегли тени. На коленях у него лежал тёплый клетчатый плед.
— Господи, Иван Петрович! — вырвалось у Марины испуганно. — Что с вами случилось? Вам плохо? Давайте я сейчас скорую вызову, не молчите!
Дедушка слабо, едва заметно усмехнулся в усы и усталым жестом остановил её, покачав головой.
— Успокойся ты, ради бога, врачи тут уже давно не помощники, к сожалению, — тихо сказал он. — Я просто дверь открыл заранее, специально. Знал ведь, что ты придёшь ровно в восемь, ответственная. Присядь-ка вот сюда, на диван, нужно мне с тобой серьёзно поговорить, как на духу.
Марина, не чувствуя под собой ног от волнения и нехорошего предчувствия, опустилась на краешек старого дивана напротив него.
— Я тебе вчера вечером, когда ты была, не сказал самого главного, — Иван Петрович тяжело, со свистом вздохнул, собираясь с силами. — У меня, Марина, онкология, рак. Врачи уже развели руками, говорят, бессильны, поздно обнаружили. Отводят мне, по самым оптимистичным прогнозам, не больше двух-трёх месяцев. Вот такие дела, девочка.
Слова эти прозвучали как гром среди ясного неба, как безжалостный приговор. Марина смотрела на этого чужого, по сути, человека, но который почему-то сразу вызвал у неё искреннюю симпатию и доверие, и чувствовала, как внутри всё холодеет от ужаса и несправедливости происходящего. Ей стало до слёз, до боли в груди жаль его, одинокого, больного человека, доживающего свои последние дни. Но, к своему же стыду и отвращению к самой себе, сквозь эту чистую жалость пробилась и другая, эгоистичная мысль, продиктованная собственным отчаянным положением: значит, работа, на которую она так надеялась, ненадолго, всего на пару-тройку месяцев, а потом снова безденежье, унизительные поиски, пустой холодильник и страх перед завтрашним днём.
Иван Петрович, обладавший, как оказалось, просто рентгеновским зрением на людей, внимательно, пронзительно посмотрел ей прямо в глаза, и, кажется, прочитал все её мысли, как открытую книгу.
— Вижу я твои сомнения, Марина, не прячь глаза, — тихо, но твёрдо сказал он. — Думаешь сейчас: дед скоро, мол, того, коньки отбросит, и ты опять останешься у разбитого корыта, одна со своим пацаном, без денег и без работы? Так вот, не сомневайся ты раньше времени. Я так просто не уйду, поняла? Буду бороться за каждый день, до последнего вздоха. У меня пасека, пчёлы, хозяйство — мне раскисать и унывать некогда, некогда, понимаешь? А коляской этой я пользуюсь не всегда, только когда боль прихватывает так сильно, что ноги вообще не держат, подкашиваются. Сегодня просто неудачный день, тяжёлый, но завтра, обещаю тебе, я снова встану на ноги и буду рядом с тобой работать, показывать всё.
Марина густо, до корней волос, покраснела, чувствуя, как жгучая волна стыда заливает лицо. Ей стало невыносимо стыдно за свои мелочные, эгоистичные мысли в такой момент.
— Простите меня, Иван Петрович, ради бога, простите, — выдохнула она, пряча глаза. — Я просто испугалась за вас, честно, за вас испугалась, а в голову лезут всякие глупости. Но я вас не брошу, слышите? Ни за что не брошу. Раз уж вы меня взяли на работу, поверили мне, то я буду работать здесь столько, сколько потребуется, сколько вы скажете, до самого конца. Обещаю вам.
Пасечник благодарно, с облегчением кивнул ей, и в глазах его мелькнуло что-то тёплое.
— Вот и славно, вот и договорились, — сказал он уже более бодрым тоном. — Ну, тогда хватит сопли распускать, за дело приниматься надо. Вон там, в углу, на вешалке висит твоя рабочая униформа — комбинезон и куртка пасечные, плотные, надёжные. Надевай скорее, да пойдём во двор, покажу тебе, что делать.
Продолжение: