Дождливым майским вечером Марина вместе с сыном Митей расклеивала по городу объявления о поиске работы. Женщина недавно попала под сокращение на швейной фабрике, а её муж Виктор уже три года отбывал наказание по ложному обвинению, в которое мало кто верил. Оставшись без средств к существованию и столкнувшись с откровенным осуждением со стороны соседей и бывших коллег, Марина готова была на любую работу, лишь бы прокормить себя и ребёнка. Промокшие до нитки, они продолжали свой нелёгкий путь от столба к столбу, не подозревая, что именно сегодня вечером их жизнь начнёт круто меняться.
— Мам, держи баночку ровнее, а то ветер такой, что всё разлетается, — дрожащим от холода голосом попросил Митя, протягивая матери кисточку. Майский дождь, не по-весеннему холодный и какой-то безжалостный, хлестал по лицам и противно забирался под воротник старенькой куртки, заставляя её зябко вжимать голову в плечи при каждом порыве ветра. Марина то и дело шмыгала носом, переминаясь с ноги на ногу, чтобы хоть немного согреться, но дешёвые туфли промокли насквозь ещё полчаса назад, и теперь пальцы ног сводило от ледяной сырости, которая, казалось, проникала до самых костей.
— Я держу, мам, не переживай, — отозвался десятилетний мальчишка, перекладывая кисточку в другую руку. Он хотел сказать что-то ещё, подбодрить её, но, взглянув на мать, осекся. — Мам, а у тебя губы совсем синие, смотри. Может, пойдём уже домой? А то мы, по-моему, уже целую улицу обклеили, на сегодня хватит.
— Ещё немного, мой хороший, потерпи, пожалуйста, — Марина попыталась улыбнуться, заправляя за ухо мокрую прядь тёмных волос, которая лезла в глаза и ужасно раздражала. — Ты же понимаешь, мне очень нужна эта работа, любая работа, лишь бы взяли, потому что без денег нам совсем никак.
— Понятно, — мальчик опустил глаза, вглядываясь в мокрый асфальт под ногами. — Это всё потому, что тётя Валя с фабрики тебя выгнала, да?
— Нет, Митя, меня никто не выгонял, это называется не так, — Марина грустно вздохнула, забирая у него кисточку и стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё кипело от несправедливости. — Это называется попасть под сокращение. Фабрике сейчас очень тяжело, заказов мало, люди не шьют, вот часть сотрудников и увольняют.
— Но ты же у них самая лучшая швея, это все знают, — с искренним возмущением воскликнул сын, глядя на неё снизу вверх. — Ты мне вон какую классную куртку из старого пальто перешила, ни у кого в классе такой нет, все спрашивают, где купили! Почему тогда других не уволили, а именно тебя? Это ведь из-за папы, да?
Марина замерла, и кисточка с клеем зависла в миллиметре от столба, так и не коснувшись бумаги. Она медленно повернулась к сыну, чувствуя, как холодный пот проступает на спине, хотя на самом деле её просто пробрало от его слов до дрожи.
— Почему ты так решил? — тихо спросила она, избегая смотреть ему в глаза и надеясь, что голос не выдаст её волнения. — При чём здесь вообще папа?
— А при том, — мальчик упрямо сжал губы, и в его взгляде мелькнуло что-то взрослое и обиженное. — Я слышал, как мамы моих одноклассников разговаривали между собой, когда думали, что я не слышу. Они говорили, что с женой зэка, то есть с тобой, никто связываться не захочет, и что ты наверняка те миллионы, которые папа украл, под матрасом где-нибудь прячешь. А сама тут прибедняешься и работу ищешь, чтобы люди жалели.
— Господи, какие же глупые люди бывают, какие глупости говорят, — Марина быстро отвернулась, поспешно размазывая клей по столбу, лишь бы скрыть от сына подступившие слёзы, которые смешивались с дождевыми каплями на её щеках. — Папа ничего не крал, слышишь, ничего, и никаких миллионов у нас нет и никогда не было. Да если бы они у нас были, скажи мне, стали бы мы с тобой сейчас мокнуть под этим дождём и клеить объявления о поиске любой дурацкой работы за копейки?
— Я знаю, мам, я им так и сказал, — с вызовом произнёс мальчик, сжимая кулаки и глядя куда-то в сторону, будто видел перед собой тех самых обидчиков. — Я сказал, что мой папа не бандит и ничего не крал, и чтобы они не смели так говорить.
Марина наконец подняла на сына глаза и только сейчас заметила свежую, наливающуюся фиолетовым цветом ссадину на его скуле, которую он до этого старательно прятал под капюшоном, отворачиваясь от неё.
— Митя! — она выронила кисточку прямо в лужу и в одно мгновение оказалась рядом с сыном, обхватив его лицо ладонями, которые тут же испачкались в грязи. — Ты опять подрался с этим Сашкой из параллельного класса? Я же тебя просила, не связывайся с ним, он же сильнее тебя!
— А пусть не называют моего папу бандитом и вором! — вырвалось у него, и в голосе мальчика послышались слёзы, которые он изо всех сил старался сдержать. — Он не бандит, я знаю. И он скоро вернётся, вот увидишь, и тогда мы им всем покажем.
— Конечно, вернётся, обязательно вернётся, мой хороший, — зашептала Марина, прижимая сына к себе и чувствуя, как его худенькое тело дрожит от холода и пережитого волнения. Слёзы, смешанные с дождём, покатились по её щекам, и она, уже не скрывая их, часто заморгала, пытаясь разглядеть сквозь мокрую пелену его лицо. — Три года уже почти прошло, всего два осталось, это же немного, правда? Папа вернётся, и мы уедем отсюда, далеко-далеко, где нас никто не знает. И начнём всё заново, обязательно начнём.
Она говорила эти слова, а на душе у неё скребли кошки, и сомнения, липкие и ядовитые, снова заползали в сердце. Виктор отбывал наказание за мошенничество в особо крупных размерах, и, хотя он клялся, что его подставили конкуренты, что он ничего не брал и не знал, Марина верила ему все эти три тяжёлых, изматывающих года. Она копила деньги, брала ночные подработки уборщицей, перешивала соседкам старые платья и шторы, лишь бы собрать ему передачу в колонию и оплатить адвоката. Но иногда, особенно по ночам, когда она не могла уснуть от голода и холода, сомнения всё же закрадывались. А после того, как три дня назад её уволили с фабрики, сославшись на сокращение, и все, даже те, кого она считала подругами, отвернулись, она перестала понимать, где правда, а где ложь. Родительский комитет в школе не просто игнорировал её просьбы, они откровенно травили Митю, и она ничего не могла с этим поделать.
— Мам, не плачь, пожалуйста, — Митя погладил её по мокрой куртке, стараясь утешить, как мог. — Смотри, дождик почти закончился, и небо вон там, за домами, светлеет, видишь?
Марина судорожно выдохнула, вытерла лицо рукавом, размазывая грязь, и наклонилась, чтобы поднять кисточку из лужи. Нужно было продолжать, нельзя останавливаться, нельзя показывать слабость.
— Ты прав, сынок, слезами горю не поможешь, это точно. Пойдём дальше, вон там на остановке ещё свободное место есть, надо расклеить остатки.
Они направились к остановке, Марина уже подошла к стеклянной стенке павильона, чтобы приклеить свой листок поверх старых объявлений, как вдруг Митя дёрнул её за рукав с такой силой, что она едва не выронила бумагу.
— Мам, погоди, не спеши, сюда посмотри, — сказал он взволнованно и показал пальцем на одно из объявлений, которые они расклеили здесь ещё вчера вечером. Это был обычный белый лист с лаконичным текстом «Ищу любую работу», напечатанным крупным шрифтом.
— Ну, наше объявление, — пожала плечами Марина, не понимая, что могло так взволновать сына. — Кто-то оторвал телефон, это же хорошо, значит, кто-то заинтересовался, правда?
— Да нет, ты ниже посмотри, на само объявление, под текст, — настаивал сын, и его глаза загорелись надеждой.
Марина прищурилась, вглядываясь в мокрую бумагу. Прямо поперёк печатного текста, поверх букв, размашистым почерком шариковой ручкой было написано: «Обратитесь на улицу Садовую, дом семнадцать, частный сектор. Срочно».
Сердце у неё тревожно ёкнуло, и она почувствовала, как холодок пробежал по спине, но уже не от дождя, а от странного предчувствия.
— Это что, шутка чья-то, как думаешь? — пробормотала она, не веря своим глазам и пытаясь найти логическое объяснение. — Кто будет ручкой на столбе писать адрес? Обычно же звонят по телефону, если заинтересовались, так всегда делают.
— А вдруг это не шутка, мам? — глаза сына горели таким неподдельным воодушевлением, что у Марины защемило сердце. — Вдруг это правда? Давай сходим и проверим, чем мы рискуем? Ну, потратим полчаса, зато вдруг это настоящая работа?
Марина несколько секунд смотрела на чернила, которые расплывались от сырости и становились почти нечитаемыми. Да, это мог быть кто угодно, но выбора у неё, по сути, не было. Завтра нужно было платить за коммуналку, а в кошельке оставались жалкие крохи, которых едва хватило бы на буханку хлеба и пакет молока.
— Ладно, — решительно сказала она, убирая кисточку в пакет. — Идём, в самом деле. Если это чья-то дурацкая злая шутка, мы просто развернёмся и уйдём, ничего страшного не случится. Хуже уже не будет.
Они быстрым шагом направились в сторону частного сектора, который начинался сразу за пятиэтажками. Дождь действительно почти прекратился, уступив место робкому майскому солнцу, которое выглянуло из-за туч и начало понемногу подсушивать лужи на асфальте.
— Мам, а как ты думаешь, что там за работа может быть? — на ходу спрашивал Митя, стараясь поспевать за ней и перепрыгивая через лужи.
— Не знаю, дружочек, честно говоря, даже не представляю. Может, кому-то нужна помощница по хозяйству, знаешь, огород вскопать, рассаду посадить или за домом присмотреть. Сейчас же самый сезон для этого, дачники все в огородах копаются.
— Я буду тебе помогать, ты не переживай, — тут же вызвался он, сжимая кулаки. — Я сильный, могу вёдра с водой носить и картошку копать, я у бабушки летом помогал, помнишь?
— Спасибо, мой защитник, — Марина посмотрела на него с такой нежностью, что на глазах снова выступили слёзы, но теперь уже от умиления и благодарности за то, что у неё есть такой сын.
Семнадцатый дом оказался небольшим, но очень ухоженным деревянным домиком с резными наличниками на окнах и покосившимся от времени, но всё ещё крепким крыльцом. За невысоким штакетником виднелся яблоневый сад, который только-только начинал покрываться белой пеной цветения, и от этого всё вокруг казалось сказочным и нереальным. Марина глубоко вздохнула, поправила мокрую куртку, пригладила волосы и толкнула калитку. Она была не заперта и тихо скрипнула, впуская их на ухоженный дворик с аккуратными дорожками и старым, но крепким домом.
Подойдя к двери, Марина робко постучала костяшками пальцев по деревянной облупившейся краске. Тишина. Она постучала ещё раз, громче и увереннее. В доме послышались шаркающие шаги, скрипнул замок, и на пороге появился пожилой мужчина. Марина невольно отступила на шаг, поражённая его видом. Незнакомец был пугающе бледен и настолько худ, что старая фланелевая рубашка в клетку висела на нём, как на вешалке, обнажая худые, почти прозрачные руки. Седые волосы были аккуратно зачёсаны назад, открывая высокий лоб, а в глубоко посаженных глазах светился острый, проницательный ум, который никак не вязался с его болезненным обликом.
— Здравствуйте, — тихо, но твёрдо произнесла Марина, стараясь не показывать своего испуга. — Извините, пожалуйста, за беспокойство. Я по объявлению, которое висело на остановке. Там был написан ваш адрес ручкой. Меня зовут Марина.
Иван Петрович, прищурившись, окинул внимательным взглядом промокшую до нитки женщину и съёжившегося рядом с ней мальчишку, который зябко кутался в капюшон куртки.
— По объявлению, значит, пришли? — переспросил он, чуть наклонив голову. — А меня Иваном Петровичем величают. Проходите, чего уж на пороге стоять. Честно говоря, я почему-то думал, что откликнется мужчина, а выходит, что объявление привело ко мне женщину, да ещё и с ребёнком.
— Я готова взяться за любую работу, честное слово, любую, — тут же выпалила Марина, боясь, что пожилой мужчина сейчас просто закроет дверь перед её носом, и тогда всё, надежда рухнет окончательно. — Я сильная, выносливая, и мужской работы нисколько не боюсь, правда. Могу копать, могу тяжести таскать, что скажете — то и буду делать.
Иван Петрович долго молчал, оценивающе глядя на незваную гостью, потом перевёл взгляд на Митю, который старался держаться поближе к матери и с любопытством разглядывал незнакомого дедушку.
— Замёрзли вы оба, это сразу видно, — наконец произнёс он, отступая в сторону и жестом приглашая их войти. — Давайте сразу на кухню, там у меня печка, так что потеплее будет, чем в коридоре.
Марина и Митя неловко сняли мокрую обувь в маленьком коридорчике и прошли в крошечную, но невероятно уютную кухню, где пахло сушёными травами, старым деревом и чем-то неуловимо сладким, напоминающим о детстве в деревне у бабушки.
— Садитесь поближе к огню, грейтесь, — скомандовал Иван Петрович, указывая на две табуретки, стоящие у тёплой кирпичной печи, которая приятно излучала жар. — Значит, говорите, работа вам нужна?
— Очень нужна, просто позарез, — Марина присела на самый краешек табуретки, прижимая к себе сына и пытаясь согреть его хотя бы так. — Меня три дня назад с фабрики сократили, жить сейчас совсем не на что. А я всё умею делать, честное слово, не подведу.
Иван Петрович тяжело опустился на скрипучий стул напротив них, сложив на столе сухие узловатые руки, которые, видимо, знали толк в тяжёлой работе.
— Дело у меня вот какое, — начал он размеренно. — Я пасечник, всю сознательную жизнь пчёлами занимаюсь, можно сказать, это моё призвание. У меня тут, в саду, десяток ульев стоит для души, а основная пасека за городом, на выезде, большая, серьёзная.
Марина вздрогнула, будто он ударил по струне. «Пчёлы», — эхом отозвалось в голове, и перед глазами на миг вспыхнуло детское воспоминание: оса в банке с вареньем, дикая боль в распухшей губе, бабушкин крик. Она сжала край табуретки так, что побелели костяшки.
— …а основная пасека за городом, — продолжал между тем Иван Петрович, не замечая её состояния. — Большая, серьёзная. Мне сейчас позарез нужны помощники на сезон. Возраст у меня, сами видите, уже не тот, здоровье стало подводить, сил не хватает на всё. А сейчас весна — самый тяжёлый и ответственный период для пасечника. Нужно провести ревизию домиков, каждую рамку перебрать, почистить, выбраковать старые, подмор убрать. Ну а главное — в период цветения пасеку придётся вывозить в поля, грузить ульи по ночам в прицеп, перевозить на новые места, потом расставлять. И это, скажу я вам, очень тяжёлый физический труд, не женское это дело. Так что я сильно сомневаюсь, что вы, хрупкая женщина, со всем этим справитесь. Тут мужская сила нужна и выносливость.
— Я справлюсь, — выдохнула Марина, заставляя себя выпрямиться. Голос её дрогнул, но она продолжила, глядя старику прямо в глаза: — Я очень вас прошу, дайте мне шанс. Я быстрая, понятливая. А если чего испугаюсь — виду не подам, перетерплю.
— Моя мама вообще сильная, она дома сама краны чинит и трубы, если что, — неожиданно подал голос Митя, с гордостью глядя на пожилого пасечника и явно пытаясь поддержать мать в её стремлении получить эту работу.
Иван Петрович усмехнулся в усы, с интересом взглянув на мальчишку.
— Трубы, значит, чинит, говоришь? Это, конечно, похвально, молодец. Но пчела — это тебе не труба, парень. Она очень тонко чувствует страх человека. Если боишься — она обязательно ужалит. Там нужна твёрдая рука и абсолютное, я бы сказал, ледяное спокойствие. Пчела не любит суетливых.
— Я буду спокойна, клянусь вам, — Марина смотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде было столько отчаянной решимости и безысходности одновременно, что Иван Петрович, видимо, не выдержал и тяжело вздохнул, сдаваясь.
— Эх, жаль мне тебя, девочка, если честно. Вижу я, жизнь тебя здорово потрепала и приложила, раз ты за любую соломинку хватаешься с такой отчаянной мольбой в глазах. Ладно, уговорила. Беру тебя на испытательный срок, посмотрим, что ты за человек. На работу выходить завтра с утра, часикам к восьми, не позже. Одежду плотную, рабочую, найдёшь, во что переодеться? Куртку какую-нибудь старую, штаны поплотнее, чтоб не прокусили.
— Найду, конечно, обязательно найду, — с готовностью закивала Марина, чувствуя, как от облегчения и надежды на сердце становится теплее. — Спасибо вам огромное, Иван Петрович, вы даже не представляете, как вы нас выручили.
— Завтра с ревизии и начнём, — уже деловым, спокойным тоном продолжил Иван Петрович, словно подводя черту под их разговором. — Покажу тебе свои ульи, познакомлю с хозяйством. Будем крышки открывать, смотреть, как пчелиные семьи перезимовали, какие потери. Потом нужно будет донышки от подмора чистить. Это, знаешь, мёртвые пчёлы, которые за зиму осыпались на дно. Работа, скажу я тебе, не сахар, руки все в прополисе будут, отмывать потом тяжело. Потом рамки перебирать, старые, заплесневевшие выбрасывать, новую вощину наващивать на проволоку. Работа грязная, копотливая, но нужная.
— Я не боюсь грязи, правда, — твёрдо сказала Марина, и впервые за долгое время в её голосе прозвучала уверенность. — Я всё буду делать, что скажете, не сомневайтесь.
Пока они обсуждали детали предстоящей работы, Митя заворожённо разглядывал полку, которая висела над кухонным столом прямо перед его глазами. Там, в строгом, почти музейном порядке, стояли деревянные модели старинных парусников — искусно вырезанные мачты уходили вверх, крошечный такелаж был выполнен из тончайших нитей, а борта кораблей были кропотливо раскрашены разными цветами, создавая впечатление настоящих, только что сошедших со стапелей судов.
— Дядя Иван, а это что, настоящие корабли? Ну, в смысле, они как настоящие, да? — не выдержал мальчик, указывая пальцем на полку.
Иван Петрович проследил за его взглядом и тепло, по-доброму улыбнулся, видимо, гордясь своим хобби.
— Настоящие, парень. Это фрегаты и галеоны пятнадцатого-шестнадцатого века, точные копии, можно сказать. Моё это хобби, зимними долгими вечерами, когда пчёлки спят в своих домиках и работы на пасеке нет, я сижу и режу из дерева, вытачиваю детальки, собираю по чертежам. Нервы это хорошо успокаивает, знаешь ли, руки заняты, а голова отдыхает.
— Вот это да! Настоящие парусники! — выдохнул Митя, и глаза его загорелись таким неподдельным восторгом, что Марина на мгновение забыла о своих проблемах.
— Потрясающе, правда, очень красиво, — искренне восхитилась Марина, поднимаясь с табуретки. — Иван Петрович, нам тогда, наверное, уже пора идти, а то мы и так у вас время отняли. Завтра в восемь я буду, как штык. Договорились?
— Жду, — коротко ответил он, провожая их до двери.
Продолжение :