Я шёл через старые корпуса «Агропрома», когда услышал звук, от которого в Зоне всегда становится не по себе. Не вой мутанта, не грохот выброса. Лязг металла о металл. И хриплое, рваное дыхание, матерная брань.
Я ускорил шаг.
За поворотом, в тени здания разрушенной столовой, открылась неприятная картина. Двое мужчин, уже немолодых, опытных – по экипировке видно – стояли друг напротив друга, с ножами в руках. Их куртки были изодраны, лица залиты кровью, дыхание вырывалось со свистом. Под ногами – красная жижа, смешанная с землёй.
Они не просто дрались. Они убивали друг друга с какой-то страшной, обречённой яростью.
Не знаю почему, но я сразу понял, что дело в артефактах. Только из-за них даже друзья, бывало, вцеплялись друг другу в горло. Сталкеры. Ради хабара они и бродят по Зоне.
Я остановился в десяти шагах. Не вмешиваться? Уйти? Но ноги не слушались. Я смотрел, как один коренастый, с рыжей бородой делает выпад, и второй – высокий, худой, с седыми висками – едва уворачивается, оставляя на лезвии полоску своей крови.
Я шагнул вперёд.
– Остановитесь!
Голос мой прозвучал тихо, но в тишине «Агропрома» его услышали оба. Они замерли на секунду, повернули ко мне залитые потом и кровью лица.
– Не лезь, парень, — прохрипел рыжий. – Не твоё дело.
– Уходи, миротворец! – добавил седой. – Мы сами разберёмся.
– Я вижу, как вы разбираетесь, – сказал я. – Вы убьёте друг друга. И тогда артефакт достанется тому, кто первым придёт на запах крови. Может, псу. Может, химере. Может, просто сгниёт в земле. Оно вам надо?
Они переглянулись. В их глазах мелькнуло что-то – не понимание, но хотя бы сомнение.
– А ты кто такой? – спросил рыжий. – Самый умный?
– Тронутый, – ответил я. – Может, слышали?
Седой вдруг опустил нож.
– Тот самый? Который с цветами разговаривает?
– Который смотрит, – поправил я. – И слушает.
Рыжий сплюнул кровью на землю.
– Слушатель хренов. Нам твои сказки не нужны. У нас дело.
– Дело, – кивнул я. – Я вижу. Спор о праве. Кто первый увидел? Кто первый взял? А может, артефакт сам выбрал, к кому идти?
– Чего? – не понял рыжий.
– Покажите, из-за чего сыр-бор.
Они снова переглянулись. Потом седой, не опуская ножа, свободной рукой полез за пазуху и вытащил небольшой, тускло мерцающий камень. «Сердце Зоны» – редкий артефакт, который, говорят, исполняет желания. Но только одно. И цену берёт страшную.
– Видал? – сказал седой. – Я его первый в руки взял. Он мой по праву.
– Врёшь! – зарычал рыжий. – Я у первой кочки его засёк! Я крикнул: «Моё!». Ты услышал и подбежал, пока я за болтом полез! Ты украл его у меня!
И они снова схлестнулись, забыв про меня. Ножи зазвенели, брызнула кровь.
Я смотрел на них и думал. О том, как Зона умеет показывать людям их истинное лицо.
– Хватит, – сказал я громко.
Они не остановились.
Тогда я сделал то, чего от меня никто не ожидал. Я шагнул прямо между ними, раскинул руки и оказался на линии удара.
Оба ножа вонзились в меня одновременно. Один – в плечо, второй скользнул по ребру, вспарывая куртку и кожу. Я даже не вскрикнул. Просто стоял и смотрел на них.
Они замерли, глядя на мою кровь, которая хлынула по рукаву.
– Ты чего, дурак?! – заорал рыжий. – Зачем лезешь?!
– Чтобы вы остановились, – ответил я, чувствуя, как боль разливается по телу. – Теперь мы все трое – одна рана. Одна кровь. Вы хотели крови – вот она. Моя кровь смешалась с вашей. Теперь я – часть вашего спора.
Они стояли, не зная, что делать. Ножи в их руках дрожали.
– Уберите оружие, – сказал я. – И давайте поговорим.
И, странное дело, они послушались. Медленно, не сводя глаз друг с друга, они опустили ножи. Рыжий даже попытался поддержать меня, но я покачал головой.
– Сначала – артефакт, – сказал я. – Положите его на землю. Между нами.
Седой послушался. Положил «Сердце Зоны» на серый бетон. Камень тускло мерцал, будто прислушиваясь.
Я сел прямо на землю, прижимая руку к раненому плечу. Кровь сочилась сквозь пальцы, но я знал: рана не смертельная. Зона не даст мне умереть сегодня. У нас ещё есть дело.
– Садитесь, – попросил я. – Оба.
Они сели. Усталые, злые, окровавленные, но уже не с ножами, а просто люди, которым больно и страшно.
– Как вас зовут? – спросил я.
– Борзый, – буркнул рыжий.
– Дрон,– ответил седой.
– Добро, – кивнул я. – А теперь расскажите мне, как вы дошли до жизни такой. Чтобы из-за камня, пусть даже редкого, резать друг друга, как отмороженные бандиты.
Они молчали. Потом Борзый заговорил:
– У меня дочка. Там, на Большой земле. Болеет. Деньги нужны на операцию. «Сердце Зоны» – это шанс. Говорят, если его продать, хватит на десять жизней. Я три года по Зоне хожу, артефакты собираю, коплю. А тут – оно. Само в руки шло. Я его первый увидел. Честно.
Я перевёл взгляд на Дрона.
– А ты?
Седой вздохнул, провёл рукой по лицу, размазывая кровь.
– У меня сын. Тоже на Большой земле. Тоже деньги нужны. Я не знал, что у него дочка. Я просто увидел камень и взял. Потому что он лежал, и рядом никого не было. А Борзый выскочил из кустов и закричал, что это его. Я не поверил. Мало ли кто кричит.
– И вы решили, что правда — в ножах?
– А что нам оставалось? – зло спросил Борзый. – Зона не суд, тут словами не договоришься.
– Зона не суд, – согласился я. – Но она – зеркало. Посмотрите друг на друга. Вы оба хотите спасти своих детей. У вас одна цель. А вы готовы убить друг друга за камень, который, может быть, спасёт только одного. И что? Тот, кто останется в живых, будет всю жизнь помнить, что его счастье построено на крови такого же отца?
Они молчали. В их глазах что-то менялось.
– Положите руки на артефакт, – сказал я. – Оба. Одновременно.
– Зачем? – спросил Дрон.
– Положите. Увидите. У этого артефакта есть одно интересное свойство…
Они переглянулись, потом, медленно, протянули руки к камню. Коснулись его одновременно.
«Сердце Зоны» вдруг ярко вспыхнуло. Свет разлился по поляне, тёплый, золотистый, совсем не зоновский. И в этом свете я увидел, как лица обоих сталкеров разгладились, как ушла злоба, как глаза наполнились чем-то новым.
А потом артефакт... разделился. Прямо на глазах. Из одного камня стало два. Поменьше, потусклее, но два. Один в руке у Борзого, другой – у Дрона.
– Это как? – выдохнул Борзый.
Я улыбнулся сквозь боль.
– Вы оба хотели спасти детей. Вы оба были готовы умереть. Зона это увидела. И дала каждому по шансу. Не тому, кто первый схватил, а тому, кто готов был отдать жизнь за любовь.
Дрон смотрел на свой камень, не веря глазам.
– Но так не бывает... Артефакты не делятся...
– Всё бывает, – сказал я. – В Зоне бывает всё. Если не врать себе.
Мы сидели ещё долго. Я перевязал свои раны (помогли, кстати, бинтами, которые достали из аптечек – сначала Дрон, потом Борзый, переглядываясь, но уже без злобы). Потом они перевязали друг друга — молча, деловито, как два опытных сталкера, которые только что чуть не убили друг друга, а теперь стали если не друзьями, то хотя бы не врагами.
– Слушай, Тронутый, – сказал Борзый, когда мы уже собирались расходиться. – А ты зачем влез? Ну, под ножи? Мог ведь погибнуть.
Я посмотрел на свою руку, на пропитанный кровью бинт.
– Затем, что иногда единственный способ остановить безумие – встать между. Не с оружием, а с собой. Чтобы те, кто дерётся, увидели, что их кровь – не единственная в мире. Что есть ещё кто-то, кому не всё равно.
Дрон покачал головой.
– Тронутый... не зря тебя так зовут. Тронутый на всю голову.
– Может быть, – согласился я. – Но вы живы. И ваши дети получат шанс. Значит, не зря.
Мы разошлись в разные стороны. Я – к своей поляне с картошкой, они – к выходу из Зоны, к своим больным детям.
А вечером, сидя у костра, я долго смотрел на свои руки. В них не осталось ничего – ни артефактов, ни наград, ни даже целой кожи. Ладони в царапинах и ожогах. Но в груди теплело что-то, что не купишь ни за какие деньги.
Зона – странное место. Иногда она забирает всё. А иногда – даёт понять, что ты живёшь не зря.
Я заварил чай с чабрецом, отпил глоток и подумал: может, в этом и есть главный артефакт – способность видеть в другом не врага, а такого же, как ты. Истекающего кровью. Боящегося. Любящего.
А «Сердце Зоны»... оно теперь не одно, а два. И носят их два сталкера, у которых на сердцах – одинаковые шрамы. И когда они встречаются в Зоне, они не дерутся. Они молча кивают друг другу и расходятся. Потому что знают: у каждого своя ноша. И своя любовь.
Которая стоит дороже всех артефактов на свете.