Дом, в котором ждали 7.
После ухода Марины в доме стало тихо.
Слишком тихо.
Елена ходила по комнатам, не находя себе места. Садилась — и тут же вставала. Брала в руки кружку — и ставила обратно. Подходила к окну — и отворачивалась.
Сообщение ушло.
Телефон молчал.
Она смотрела на экран каждые пять минут — нет, не зазвонил, не ответил.
Может просто не хочет отвечать.
Имеет право.
Она выдохнула и заставила себя отложить телефон.
Нужно было чем-то заняться. Разбирать вещи дальше. Не сидеть же сложа руки, ожидая, когда жизнь решится за неё.
Она вернулась в комнату матери.
Ящик был открыт. Альбомы лежали стопкой, письма она забрала. Но оставалось ещё много всего — старые папки, коробки, какие-то бумаги.
Елена села на пол и начала перебирать.
Счета. Квитанции. Инструкции к давно сломанной технике. Открытки с поздравлениями — от неё, от Кати, от сослуживцев.
Мать ничего не выбрасывала.
В самой глубине, под ворохом пожелтевших бумаг, лежала старая школьная тетрадь. В клетку, обложка выцвела, уголки загнулись.
Елена открыла.
Почерк матери. Аккуратный, с нажимом, каллиграфический — она всегда гордилась своим почерком.
Это был дневник.
Не ежедневник, не записная книжка, а именно дневник — с датами, с записями, с мыслями.
Первая запись датирована двадцатью пятью годами назад.
За месяц до отъезда Елены.
«20 августа. Лена сегодня снова была у него. Вернулась поздно, глаза светятся. Я всё вижу. Она думает, что я ничего не замечаю, но я мать. Я замечаю всё. Он ей не пара. Слишком бедный, слишком простой, слишком... Не знаю. Не тот, кто ей нужен. Она заслуживает большего.»
Елена перевернула страницу.
«25 августа. Говорила с ней. Сказала, что она слишком молода, чтобы думать, что это навсегда. Она не слушает. Влюблённость — это как слепота. Ничего не видит, ничего не слышит. Придётся вмешаться. По-хорошему она не понимает.»
Сердце забилось чаще.
«2 сентября. Он приходил. Стоял у калитки, ждал её. Я вышла, сказала, что Лены нет. Он не поверил, ждал ещё час. Потом ушёл. Глупый мальчишка. Неужели не понимает, что ничего у них не будет?»
«7 сентября. Лена сказала, что они хотят пожениться. Пожениться! Ей двадцать два, ему двадцать пять, ни кола ни двора. Я не для того её растила, чтобы она мыкалась по чужим углам. Нет. Этому не бывать.»
Елена сжала тетрадь.
Пальцы дрожали.
«10 сентября. Я пошла к нему сама. Поговорила по-хорошему. Объяснила, что Лене нужен другой — образованный, перспективный, с будущим. Что она уезжает в город, будет учиться, строить карьеру. А он её только тянет вниз. Он молчал. Смотрел куда-то мимо. Потом сказал: "Я её люблю". Любовь... Что они понимают в любви? Я тоже любила. И что? Осталась одна с ребёнком. Нет, дочка, ты не повторишь мою судьбу.»
«15 сентября. Он снова писал ей. Я видела — письма приходили каждый день. Лена ничего не знает — я забираю почту раньше, чем она просыпается. Пусть думает, что он забыл. Так легче будет уехать.»
Елена закрыла глаза.
Мать писала это собственной рукой. Признавалась.
Но страннее всего было другое: в ее словах не было злорадства. Был страх. Тупой, тяжелый, как будто она защищалась от чего-то, что сама не могла назвать.
Холод пробирал до костей.
«18 сентября. Лена сказала, что ждёт его на вокзале. Что он обещал прийти. Я не пошла. Но знала — он не придёт. Я видела его утром, сказала, что Лена просила передать — она уезжает одна, не надо провожать, так легче. Он молчал долго. Потом спросил: "Она сама сказала?" Я ответила: "Сама". И повесила трубку.»
Дальше строчки плыли.
Елена вытерла слёзы рукавом, заставила себя читать.
«25 сентября. Она уехала. Я думала, мне станет легче. Но легче не стало. Она даже не написала. Я сидела на кухне и смотрела на её чашку. Ту самую, с трещиной. И вдруг подумала — а что, если я ошиблась? Что, если я не счастье ей готовила, а... Нет. Не смей. Ты мать. Ты знаешь лучше.»
«10 октября. Он пришёл снова. Я думала, он забудет, но он не забыл. Стоял у калитки, держал в руках какие-то конверты. Я вышла. Он спросил: "Она читает мои письма?" Я сказала: "Не читает. И не надо ей писать больше. У неё другая жизнь". Он посмотрел на меня так... Я не могу описать. Как будто я его ударила. Потом развернулся и ушёл. А письма... письма я забрала. Спрятала. На всякий случай.»
«25 октября. Он снова пишет. Я вижу конверты в ящике. Каждый день. Зачем? Я же сказала — не надо. Но он пишет. Упрямый. Или правда любит? Нет. Не смей жалеть. Ты всё правильно сделала.»
Елена захлопнула тетрадь.
Дышать было трудно.
В груди разрастался ком — огромный, горячий, болезненный.
Мать всё знала. Всё спланировала. Всё сделала своими руками.
И ещё — она сомневалась. Видела же, что сомневалась. Но не остановилась.
«А если я ошиблась?»
Ошиблась, мама. Ох как ошиблась.
Елена сидела на полу, прижимая к груди тетрадь, и качалась из стороны в сторону, как в детстве, когда её укачивали.
И вдруг Елена подумала о странной вещи. Если мать так ненавидела Андрея… почему она сохранила все его письма?
Телефон зазвонил резко, оглушительно.
Она вздрогнула, выронила тетрадь, посмотрела на экран.
Андрей.
Дыхание перехватило.
Она взяла трубку не сразу. Провела ладонью по мокрым щекам, откашлялась.
— Алло.
— Лена.
Голос спокойный. Только в самом конце чуть дрогнул.
— Я прочитал твоё сообщение.
Пауза.
— Ты где? — спросила она.
— Дома.
— Я приду.
— Сейчас?
— Сейчас.
Она положила трубку.
Встала. Посмотрела на себя в зеркало — глаза красные, лицо опухшее, волосы растрёпаны.
Несколько секунд она стояла неподвижно. Сердце билось так громко, что казалось – его слышно во всем доме.
Плевать.
Умылась холодной водой, провела рукой по волосам, накинула куртку.
На пороге остановилась.
Достала из кармана сложенное вчетверо письмо. Последнее. То, где он писал: «Я люблю тебя. Всегда любил. И всегда буду».
Сунула обратно.
И тетрадь матери взяла.
Пусть знает всё.
Калитка скрипнула. Она вышла на улицу, повернула к соседнему участку.
Сердце все так же колотилось.
Дом Андрея стоял такой же старый, как и её. Тот же забор, те же яблони, только ухоженнее, подстриженнее.
Она толкнула калитку.
Он уже стоял на крыльце.
Смотрел на неё.
Ждал.
Елена подошла ближе. Остановилась в двух шагах.
— Я всё прочитала, — сказала она. — Все семь.
Он молчал.
— И это тоже, — она протянула ему тетрадь матери. — Её дневник. Там всё написано. Про тебя. Про меня. Про то, как она...
Голос сорвался.
Он взял тетрадь, но не открыл. Смотрел на неё.
— Ты не знала, — сказал он. Это был не вопрос.
— Нет.
— И я не знал. Думал, ты сама... Не захотела.
— Нет.
Она помедлила, потом достала из кармана письмо.
— Это я тоже взяла. Твоё последнее. Носила с собой весь день. Думала... думала, если покажу — ты поверишь, что я правда не знала. Что я не читала их тогда.
Он взял письмо. Развернул. Прочитал несколько строк — те, что знал наизусть, но, кажется, видел впервые.
— Я знал, что ты не читаешь, — тихо сказал он. — Знал — и всё равно писал. Не мог остановиться. Думал: вдруг каким-то чудом дойдёт. Вдруг ты узнаешь, что я есть, что я жду.
Она смотрела на него и видела того мальчишку, который писал ей письма, не зная, дойдут ли они.
— Прости меня, — сказала она. — За то, что не пришла. За то, что не спросила. За то, что поверила ей, а не тебе.
Он молчал долго.
Потом сделал шаг.
Один шаг.
И оказался так близко, что она слышала его дыхание.
— Ты здесь, — тихо сказал он. — Это главное.
И осторожно, будто боясь спугнуть, взял её за руку.
Пальцы у него были тёплые. И слегка дрожали.
👍 Если Вам понравилась эта глава, поддержите лайком - для меня это важно.
🔔 Чтобы не пропустить продолжение и новые рассказы - подписывайтесь и включите уведомление.