"Блокадный путь ленинградца" - именно так называлась пешеходная экскурсия, организованная музеем М.М.Зощенко. Это рассказ о писателях, поэтах, творческой интеллигенции, пережившей блокаду Ленинграда.
Началась экскурсия у Дома писателей на канале Грибоедова. Именно в этом доме находится музей-квартира Зощенко. Далее мы прошли по Итальянской улице до набережной реки Фонтанки.
Этот дом появился на набережной Екатерининского канала (канал Грибоедова) в самом начале 19 столетия, в 1801 году. Сначала дом принадлежал к комплексу зданий конюшенной конторы. Императорские конюшни и Конюшенная церковь были расположены поблизости. Даже сейчас видно, что на первом этаже располагались каретники.
В конце 19 века в доме стали проживать музыканты придворного оркестра. Некоторые из их потомков проживают здесь и поныне.
Потом наступила другая эпоха - советская. И здесь организовали Писательский дом. Власть решила, что писатели - это такой несколько привелегированный слой населения, который несет государственную идеологию и должен получать за это какие-то привелегии.
К октябрю 1934 года дом был надстроен двумя этажами.
В разные годы в этом доме проживало 130 писателей.
Наступила ВОВ. Постепенно Дом писателей стал пустеть. Многие писатели этого дома добровольно ушли на фронт и стали там военными корреспондентами. Некоторые были эвакуированы по состоянию здоровья. Но были и те, кто провел в Ленинграде все блокадные дни.
Обстрелы были ежедневными. Снаряды попадали и в Дом писателей. Самый страшный снаряд попал в центральную парадную дома в 1943 году. Он пробил крышу, добрался до перекрытий третьего этажа и попал в квартиру поэта Бориса Лихарева. Друзья думали, что никогда его живым больше уже не увидят. Но все же они стали разбирать завалы и обнаружили его забаррикадированным в ванной комнате, засыпанного побелкой и штукатуркой, но живым.
А потом вспоминали, как девушки - сотрудницы НПВО, которые сами очень боялись выполнять свою работу, своими руками этот снаряд вытащили во двор и здесь же его обезвредили. Это был очередной рядовой героизм, очередной подвиг.
В цокольном этаже раньше проживала только семья дворника, но к 17 сентября 1941 года в нем оборудовали бомбоубежище.
В этом бомбоубежище, в дворницкой квартире, проживала Анна Андреевна Ахматова. Каким же образом А.А.Ахматова оказалась не просто в Доме писателей, а буквально в его подвале?
Дело в том, что на пятом этаже пятой парадной, в квартире 130, проживал известнейший пушкиновед Борис Викторович Томашевский. Он очень долго отказывался эвакуироваться. Говорил, что лучше будет покойником, но останется со своими книгами. Ведь его библиотека, - это то, что мог читать сам А.С.Пушкин. С Ахматовой Томашевские дружили семьей.
Зоя Борисовна Томашевская потом будет известнейшим скульптором, инициатором музея Дома писателей и музея А.Ахматовой в Фонтанном доме. Когда она уезжала в эвакуацию, то получила от Ахматовой чемоданчик с какими-то ценностями, памятными и дорогими серцу вещами.
И так как Анна Андреевна осталась одна в Фонтанном доме, то морально ей там было очень тяжело. Томашевские пригласили ее пожить у себя.
У Анны Андреевны было больное сердце, и когда звуки воздушной тревоги звучали очень часто, ей надо было бегать вниз/вверх по лестнице. Ахматовой это было невыносимо тяжело.
Один раз она спустилась в подвал. Дворник с семьей там проживал постоянно. Он-то и разрешил Анне Андреевне пожить у себя, выделил ей маленький топчанчик.
Потом в послевоенное время Ахматова часто приезжала в этот дом в гости к друзьям.
В блокадную пору в Доме писателей даже была проведена свадьба. Вера Казимировна Китлинская из квартиры 124 была ответственным Секретарем ленинградского отделения Союза писателей. Ее квартира в этом доме напоминала филиал этой организации. К ней всегда приходили какие-то просители, гости.
Современники характеризовали ее по-разному. Кто-то писал про нее гадости. Писали о том, как она могла зимой 1942 года, в самое страшное время, устроить здесь свадьбу? Друзья же вспоминали, что во-первых, от голода умерла ее мать, а у Веры Казимировны не было даже возможности ее спасти. Во-вторых, что же представляла из себя ее свадьба? Из кофейного жмыха сообразили несколько лепешек. Сварили студень из ремней с уксусом, который есть едва ли было возможно. Единственная роскошь - это бутылка шампанского, которая была найдена в подвалах Союза писателей.
Когда гости на следующее утро покидали квартиру Веры Казимировны, то вспоминали, что на улице был жуткий холод, вдоль тротуара лежали завернутые в одеяла закоченевшие ленинградцы.
Эти сцены фиксировал в своем дневнике Вениамин Каверин. Каверин был другом молодого Зощенко, до 1949 года проживал в квартире 100. Еще в 30-е годы он отошел от своей вымышленной романтики и увлекся романтикой реальной - путешествия, освоение севера.
В соседней парадной проживал директор музея Арктики и Антарктики Николай Васильевич Пинегин, тот самый спутник Седова в ходе его последней экспедиции. Благодаря ему у Каверина родился к 1938 году первый том "Двух капитанов".
В романе есть сцена от лица Кати, когда она мед.сестрой трудится в блокадном Ленинграде и ее срочно вызывают на работу потому, что разбомбили дом. И это был не какой-то вымышленный дом. Это был описан реальный дом на улице Желябова (ныне Большая Конюшенная, куда выходит один из фасадов Дома писателей), где находился продовольственный магазин.
Об этом страшном происшествии, которое взбудоражило весь Дом писателей, вспоминал и Евгений Львович Шварц. Там стояла очередь с карточками за хлебом, жертв было очень много. Эта самая сцена разбора завалов попала в каверинское произведение. Так жуткие факты жизни становились достоянием литературного произведения.
Анна Ахматова же до конца своих дней упрекала себя за то, что по ее вине погиб дворник, ее приютивший. Она курила, и попросила его сходить в магазин ей за папиросами. Был обстрел, дворник погиб.
Мы сейчас спокойно идем по городу и трудно себе представить, как в первых числах сентября 1941 года (как это описывал Евгений Шварц в своем дневнике), поздно вечером, под сухие звуки выстрелов, он шел со спящей на руках дочерью Наташей Заболоцкой в бомбоубежище. В подвале Дома писателей бомбоубежища еще не было. Обустройство его требовало какое-то время на подготовку. И каждый житель Дома писателей имел свой именной личный пропуск в то, или иное бомбоубежище города.
Евгений Львович Шварц по состоянию здоровья не попал в первое ленинградское ополчение. Но он тоже очень хотел применять свои посильные возможности. Поэтому каждый день поднимался на крышу своего дома, дежурил там, сбрасывал попадающие в дом зажигалки.
Вместе с ним там работали ленинградские подростки - учащиеся ремесленных училищ. Ребятам, по сути своей еще детям, было очень страшно. Они и хотели бы спрятаться, но не позволяли себе этого сделать. Кличка главного из ребят была Крокодил. И этот Крокодил рассказал Евгению Львовичу о том, как он с ребятами пробирался в храм Спаса-на-Крови, чтобы поймать там голубей на колокольне. Впоследствии, в эвакуации, Евгений Львович вспоминал и записывал казалось бы такие обычные житейские будни. Он написал несколько произведений, посвященных этой непростой теме. Это пьеса "Одна ночь" и пьеса "Дальний край". Последняя посвящена детям, эвакуированным из Ленинграда.
К концу августа 1941 года железнодорожное сообщение с Большой землей было прервано. Но еще 5, 6 и 7 июля несколько последних составов, что сумели разыскать, ушли в сторону Ярославля. Это была эвакуация писательских детей. Более 150 детей Литературного фонда, плюс к ним добавили еще 150 других детей. В дальнейшем их увезли еще дальше в тыл - в деревню Черное под Пермью.
Евгений Львович работал сразу с двумя коллективами - ТЮЗом и Новым ТЮЗом. Оба этих театра были эвакуированы в Сибирь. В 1943 году, через год после написания пьесы "Далекий край", прогремели две премьеры. Мальчик в пьесе, который очень тоскует по своему отцу, воюющему под Ленинградом, мечтает улететь, чтобы хотя бы увидеть его. Дети стоят на полустанке, слушают звуки поездов и раздражаются - что же они все гудят и гудят, где же их родители, как они там в родном городе? И перечисляют милые их сердцу улицы.
В Ленинграде было военное положение, изымались радиоприемники. В бомбоубежище можно было попасть по специальному документу, и было еще много других особенностей.
Михаил Зощенко, например, мог скрываться в бомбоубежище Дома книги, который достаточно близко от Дома писателей.
У Шварца был пропуск в бомбоубежище Малого оперного театра. Народу в эти подвалы набивалось столько, что ему это казалось атмосферой кошмарного сновидения, где все чего-то ждут и непонятно, случится это или нет.
Мама Евгения Львовича была эвакуирована. Она очень переживала за сына, который остался в блокадном городе. В эвакуации Мария Федоровна попала в больницу по какому-то пустяку, а дальше, что называется, все. Спасти ее не удалось.
Евгений Львович корил за это себя до конца своих дней. И писал о том, что очень сильно огрубляются чувства в блокадном городе. Он так до войны обожал свою маму, говорил, что если мама умрет вперёд него, то он тоже с собой что-нибудь сделает. А когда мамы не стало, то он ничего с собой делать не захотел. Тем более, что у него на руках была малолетняя дочь.
Когда Шварца эвакуировали в Вятку, он там заразился скарлатиной и шутил, что он, мол, детский писатель и поэтому болеет детскими болезнями.
Самым известным жителем Дома писателей до известного Ждановского постановления, был Михаил Михайлович Зощенко. Он дружил со многими известными людьми. Одним из его лучших друзей был Леонид Утесов. Дружил Зощенко и с Дмитрием Шостаковичем, несмотря на десятилетнюю разницу в возрасте.
Подружились они любопытнейшим образом - в первый раз сошлись за карточным столом гостях у Евгения Замятина. И с той поры старались морально друг друга поддерживать, в т.ч. в 30-е годы, когда Шостакович подвергался серьезно критике. Композитор, несмотря на его сложное творчество, имел маленькую слабость - он обожал футбол. Очень часто Шостаковича с Зощенко можно было увидеть болельщиками на матчах.
И как вспоминал композитор, как раз 22 июня 1941 года был очередной матч. Вернулся он с него на велосипеде к себе на Петроградку.
Еще первой блокадной осенью Шостакович стал работать над сочинением своей "Ленинградки", как впоследствии назвала симфонию Анна Ахматова.
До войны у Шостаковича было много завистников, он слишком выбивался из общего ряда. Шварц писал, что эти завистники называли Шостаковича выродком, так как не могли принять его гениальности.
Но однако же, когда в первые дни осени 1941 года к нему пришли коллеги на Большую Пушкарскую и он им сыграл первые фрагменты произведения, то они возвращались от него по Троицкому мосту ошеломленные. Эта симфония была просто из ряда вон.
Шостакович некоторое время провел в блокадном Ленинграде. Как Зощенко и Шварц, он дежурил на крыше в рядах НПВО, сберегая свой дом.
Затем Шостакович был эвакуирован в Куйбышев, и там уже в 1942 году он свою "Седьмую симфонию" завершил.
Когда настала весна 1942 года, в Ленинграде впервые услышали эту музыку по радио и поняли, что было бы очень символично, важно и необходимо, чтобы эта музыка прозвучала здесь, в блокадном городе.
Но как это воплотить в жизнь, если за первую блокадную зиму и коллективов фактически не осталось, кроме симфонического оркестра ленинградского радио? Да и там осталось буквально 16 человек.
Весной 1942 года Карл Ильич Элиасберг, дирижер оркестра, тоже перенесший дистрофию, принялся за работу. Ему начали оказывать помощь и поддержку. Радиокомитет постоянно крутил объявление, что разыскиваются музыканты как с фронта, так и в городе, всех ждут на репетиции.
9 августа 1942 года двери филармонии были распахнуты, потому что, несмотря на летний месяц, внутри было гораздо холоднее, чем на улице. Звучала не только музыка. Перед музыкальным концертом был концерт артиллерии, защищавший ленинградское небо.
Дальше по ходу нашего движения Театр музыкальной комедии, - единственная труппа, которая все блокадные дни город не покидала.
К зиме 1941-1942 года труппа переместилась в пространство Александринского театра, потому что здесь не было бомбоубежища.
Когда звучали сигналы тревоги, публику нужно было эвакуировать. Как-то так получалось, что самые интенсивные обстрелы случались на очень веселой довоенной оперетте 1931 года, слова которой сочинил Михаил Зощенко. Это оперетта "Три мушкетера".
Залы были полные. Люди хотели хоть на короткое время окунуться в довоенную жизнь. Именно поэтому такие легкие произведения были важны для города.
7 января 1942 года в театре состоялась блокадная елка. Тогда буквально все дети с Охты, с Васильевского и Петроградки получили сюда билеты. Было страшно холодно. Для детей раздобыли немного еды. Постарался в этом деле Балтийский флот. Но самое главное, - это атмосфера, которая согревала сердца.
Рядом театр Веры Федоровны Комиссаржевской, который создан был во многом благодаря пьесе Константина Симонова "Русские люди". Появился этот театр в 1942 году. Назывался "Городской театр", но горожане прозвали его "Блокадным".
Дело в том, что часто пьесы крутились по радио. Этот жанр был очень популярен. Пьеса Симонова рассказывала о партизанах. Она так полюбилась слушателям, что ее решили воплотить на сцене.
В июне 1941 года было уже сформировано первое ленинградское ополчение. И так получилось, что из писателей был сформирован отдельный взвод. Командовал там Сергей Александрович Семенов - челюскинец, директор Пушкинского заповедника и житель пятой парадной Дома писателей.
А вот Михаила Зощенко по состоянию здоровья, из-за больного сердца, которое он подорвал еще в Первую мировую, в ополчение не взяли.
18 сентября 1941 года Зощенко по воздуху эвакуировался сначала в Москву, а затем уже поездом в Алма-Ату. Жена его тоже могла бы эвакуироваться, но не стала этого делать, так как не могла бросить больного сына.
Позже Зощенко обвинили в трусости, в том, что он бросил семью.
Первая пьеса, написанная в первые дни войны была совместная пьеса Шварца и Зощенко. Им было дано указание написать пьесу, которая сатирически показывает Гитлера и его сподвижников.
Зощенко и Шварц из-за спешки задания сделали так, как никогда драматурги не делают - они разделили написание актов произведения между собой.
Пьеса была поставлена уже 6 августа 1941 года и называлась "Под липами Берлина". Но вскоре пьеса из репертуара была изъята. Дело в том, что помимо гротеска и сатиры, авторам удалось каким-то образом передать ужасы предстоящей блокады. А смотреть на сцене на свои же собственные мучения ленинградцам явно не стоило. Поэтому пьеса так и осталась достоянием истории.
Мы подходим к Дому политкульта (Дом радио сегодня). В нем в довоенное время было множество музыкальных, театральных и литературных студий. Продлил он свою работу в качестве Дома радио и в годы войны.
Как-то пришёл сюда Шварц и сказал, что может писать только сказки. А нужны ли сказки во время блокады? На что получил ответ, что сказки писать не только можно, но и нужно. Сказки в это непростое время нужны не только детям, но и взрослым.
Большая часть писателей, что осталась в городе, работали в радиокомитете. Они сдружились. Сдружились Шварц и Бергольц. Уже после 18 октября, когда голод набирал силу, О.Бергольц сделала Шварцу анонимно подарок - подкинула корочку хлеба из своего пайка. Он был несказанно рад.
Радиокомментаторы в основном жили здесь же, на казарменном положении. Смысла ходить домой не было. Студия звукозаписи располагалась в подвале. Дикторы поднимали свои силы хвойными отварами. Над нагретыми кирпичами грели руки. И были специальные подставки, чтобы не упасть замертво прямо во время радиоэфира.
Ольга Бергольц была голосом, говорившим о том, что Ленинград живет, не сдаётся.
А наш путь подошел к концу. Последняя точка - памятник блокадной полынье.
Мы проделали этот путь с легкостью. И нам сложно представить, как этот путь проделывали ленинградцы по заснеженным и неубранным улицам, чтобы набрать воды. Шли поскальзываясь, потом на саночках везли домой воду, некоторые в пути замерзали. Вместе со всеми горожанами проделывали этот путь и жители Дома писателей.
Наряду с людьми воевали даже памятники. Осенью 1941 года большая их часть была зарыта в землю, спрятана. Спрятали скульптуры Летнего сада, коней с Аничкова моста. Лишь несколько памятников полководцев, таких как Суворов, стоящий недалеко от Марсова поля, остались на своих местах.
Весною 1944 года город нужно было возрождать. Ленинградцы вышли на уборку улиц, чтобы предотвратить эпидемии. Начали возвращать на место памятники.
Аничков мост в пору блокады называли не иначе как "Пронеси Господи", потому что немцы его постоянно расстреливали самым ожесточённым образом. На мосту до сих пор выбоины на камнях-пьедесталах.
А весной 1944 года на улицах уже были радостные лица - люди улыбались, появились признаки жизни, быта и труда. Мирная жизнь брала свое.
Актеры и писатели тоже внесли свой весомый вклад в это дело. Они делали все возможное, чтобы музы в блокадном городе не молчали.
О блокаде Ленинграда можно почитать еще статьи: