Иван Бунин известен не только своим литературным талантом, но и склонностью писать «диссы» на коллег по цеху. Известный журналист Андрей Седых в конце одного вечера, где Бунин решил выступить с не самыми лестными речами, даже сказал: «Добрый же вы человек, Иван Алексеевич! Всех обласкали».
Особенно сильно Иван Алексеевич ненавидел политику. Октябрьская революция была для него, не побоюсь этого каламбура, красной тряпкой для быка.
Для Бунина революция, а точнее — «бессмысленный и беспощадный русский бунт», в котором разинская и пугачевская голь, «лодыри» и «босяки», а того пуще — интернациональные садисты, психопаты-матросики и всякого рода уголовная рвань, направляемая на «мировой пожар» патологическими личностями с университетским образованием, представляла собой лишь «свору бесов». (с) Бунин Иван. Публицистика 1918–1953 годов. 1920-й год: «Суп из человеческих пальцев. Открытое письмо к редактору газеты “Times”».
В статье «Страна неограниченных возможностей» Бунин пишет:
«Революционный ритуал, революционное лицедейство известны: сборища, “пламенные” речи, баррикады, освобождение из тюрем воров, сожжение сыскных архивов, арест властей, торжественные похороны “павших борцов”, казнь “деспота”, осквернение церквей, ливень воззваний, манифестов, “массовый террор”… Всё это проделав, мы все довели до размеров гомерических, до низости еще небывалой, до глупости и остервенения бешеной гориллы.»
На критике Революции Иван Алексеевич не остановится. Достанется потом и Горькому. Молодой Бунин, нуждаясь в признании и поддержке, тянулся к уже знаменитому «буревестнику». Он входил в горьковское издательство «Знание», получал солидные гонорары, гостил на Капри. В письмах той поры он осыпал Горького комплиментами: «Дорогой друг, позвольте только особенно горячо поцеловать Вас…». Однако в дневниках и письмах к брату звучала иная нота: Бунин жаловался на «имитацию дружбы, которой нету», на фальшь и усталость от общения.
Для Бунина, тосковавшего по ушедшей дворянской России, Горький стал символом разрушительной силы революции. После эмиграции Бунин обрушился на бывшего друга в прессе, обвиняя его в лицемерии и приспособленчестве. Горький отвечал сдержанно, но жёстко, называя новые произведения Бунина «откровенно плохими», а его самого — человеком в «бессильном бешенстве». В конце жизни Бунин охарактеризовал Горького как «полотёра, вора, убийцу», а его мемуары — как «чудовищные по лживости».
10 июня 1951 года Бунин пометил в дневнике:
«Я только что прочёл – впервые – «Мои университеты» Горького. Это нечто совершенно чудовищное – не преувеличиваю! – по лживости, хвастовству и по такой гадкой похабности, которой нет равной во всей русской литературе!».
22 декабря 1952 года Г. Адамович отметил в письме М. Алданову:
«Вчера был у Буниных. Иван Алексеевич – лучше, чем был осенью, и при мне сделал надпись на портрете Горького в какой-то книге: «Полотёр, вор, убийца»
С другими «советским» литераторами Бунин и вовсе не церемонился. Исаака Бабеля он называл «удивительным мерзавцем», «грязным хамом» и «скотом». Владимира Маяковского клеймил как «слугу советского людоедства» и глумился над его внешностью, повторяя школьное прозвище «Идиот Полифемович».
Отношения Бунина и Набокова начались как почти ученические: молодой Набоков в письмах называл Бунина «своим учителем», а тот покровительственно поддерживал начинающего автора. Всё изменилось, когда к Набокову пришла громкая слава. Тогда начался конфликт, который достиг пика после описания одной встреч Набоковым с Буниным в своих мемуарах.
Бунин прочитав это, пришёл в ярость и назвал воспоминания «дикой брехней» и добавил: «будто он «затащил меня в какой-то ресторан, чтобы поговорить со мной "по душам"… Шут гороховый, которым Вы меня когда-то пугали, что он забил меня и что я ему ужасно завидую...».
Его острый язык дотягивался и до многих мэтров Серебряного века. Он презирал «вакханалию» символизма, за что поругался с Бальмонтом и Брюсовым, о последнем и вовсе написал«морфинст и садистический эротоман». О Фете он говорил, что тот пишет мещанские романсы. А о Сергее Есенине сказал у него «талант пошлости и кощунства», потом ещё добавил «проспись и не дыши на меня своей мессианской самогонкой». Гиппиус пожалел и назвал всего лишь «необыкновенно противной душонкой». Достоевского он вообще назвал вруном. А Андреева «запойным трагиком».
Про Кузьмина он писал «п*с с полуголым черепом и гробовым лицом, раскрашенным как труп проститутки». По Мариенгофу слабо прошёлся , всего-то: «пройдоха и величайший негодяй». Бальмонта уже чуть сильнее задело: «буднейший пьяница незадолго до смерти впавший в свирепое эротическое помешательство».
Так что если вам вдруг покажется, что современные блогеры изобрели жанр жёсткой критики своих товарищей по цеху, то вспомните Ивана Алексеевича.
Автор: Валерия Тутаева