Я бросила его ради денежного мешка. А через 15 лет увидела как он роется в мусорных баках в поиске еды...
Алина проснулась от тишины.
Не от будильника, не от шума машин за окном, не от голоса Виталия. От тишины. Звенящей, дорогой, стерильной тишины пентхауса на пятнадцатом этаже.
Она полежала минуту, глядя в потолок с лепниной. Потом повернула голову.
Подушка рядом была пуста. Простыня идеально заправлена, ни складочки.
— Виталий? — позвала она на всякий случай.
Тишина.
На тумбочке лежала записка. Алина взяла её, не садясь.
*«Уехал в офис рано. Звонил Чжан из Шанхая, контракт горит. Деньги на карте, купи себе что-нибудь. Целую. В.»*
Алина скомкала записку и бросила обратно на тумбочку.
— Купи себе что-нибудь, — повторила она вслух. — Что мне ещё покупать?
Она встала, накинула шёлковый халат, пошлёпала босиком по тёплому полу на кухню. Кофемашина заурчала, выплюнула идеальный эспрессо в дорогую чашку. Алина взяла кофе, подошла к окну.
Город внизу просыпался. Миллионы людей куда-то спешили, кого-то ждали, чего-то хотели. А она стояла у окна в пентхаусе, пила дорогой кофе и чувствовала только пустоту.
Завибрировал телефон на столешнице.
Алина глянула на экран — Лера.
— Привет, — ответила она без энтузиазма.
— Привет, спящая красавица! — голос подруги ворвался в кухню бодрым фейерверком. — Ты ещё в кровати?
— Уже нет.
— А Виталик где?
— На работе.
— Козёл! — Лера засмеялась. — Бросил такую женщину одну. Слушай, я по делу. Ты когда в Турцию летишь?
— В следующую пятницу.
— Отлично! Я с тобой. Мы с Игорем поссорились. Хочу на море, залить вином тоску.
— Что случилось?
— Да ничего не случилось. Просто он козёл. Все они козлы. Кроме Виталика, конечно. Твоего золотого мешка.
Алина промолчала.
— Лер, — сказала она после паузы, — тебе не бывает пусто?
— В смысле?
— Ну, вот есть всё. А внутри — ничего.
Лера хмыкнула.
— Алин, у тебя депрессия от безделья. Найди себе хобби. Или роди ребёнка. Или купи новую сумочку. Знаешь, какие в ЦУМ привезли? Сногсшибательные. Поехали сегодня?
— Не хочу.
— Ну как знаешь. Я позвоню вечером. Не кисни!
Лера отключилась.
Алина поставила чашку в мойку. Подошла к шкафу, где ровными рядами висели пальто, куртки, шубы. Провела рукой по кашемиру.
— Купи себе что-нибудь, — прошептала она. — Я уже всё купила.
Она оделась быстро. Джинсы, свитер, кроссовки. Не то, что Виталий любил — платья, каблуки, бриллианты. Просто удобно. И что не так бросается в глаза.
Взяла ключи от машины.
— Поеду покатаюсь, — сказала она пустой квартире.
...
Черный «Лексус» вырулил с подземной парковки бесшумно, как зверь.
Алина вела машину на автомате. Проспекты, мосты, пробки — всё знакомое до тошноты. Она ехала и думала о том, что ей тридцать семь, что муж её не замечает, что подруги обсуждают только шмотки и мужиков, что жизнь кончилась, так толком и не начавшись.
— Куда ехать? — спросила она у навигатора.
— Проложите маршрут, — ответил бездушный голос.
— Дура, — сказала Алина навигатору. — Если бы я знала, куда ехать.
Она свернула с набережной в спальные районы. Поехала туда, где не была сто лет. Где прошло её детство, её юность, её первая любовь.
Панельные девятиэтажки. Грязные дороги. Вечные лужи. Бабушки с тележками. Мужчины в спортивных костюмах у ларьков.
— Красота, — усмехнулась Алина.
Она ехала медленно, разглядывая эту жизнь, от которой сбежала пятнадцать лет назад. Дворы, качели, облезлые подъезды. Здесь она целовалась с Сережкой под дождём. Здесь он обещал ей весь мир.
А она ему не поверила.
И правильно сделала. Где он теперь? Мать говорила, спился. Говорила, умер. Говорила, забудь.
Алина и забыла. Почти.
Она свернула во двор, чтобы развернуться. Тупик. Придётся сдавать назад. Она включила заднюю передачу, посмотрела в зеркало.
И замерла.
У мусорных баков стоял человек.
Он копался в контейнере, вытаскивая какие-то пакеты. Одет был в лохмотья — старая куртка, замотанная скотчем, грязные штаны, на ногах что-то, отдалённо напоминающее обувь. Лица не видно — голова опущена, волосы свалялись, борода закрывала пол-лица.
Алина смотрела на него и не могла отвести взгляд.
Что-то было в его фигуре. В том, как он стоял. В том, как поправил воротник своей грязной куртки. Этот жест...
Она выключила двигатель. Вышла из машины.
Дорогие кроссовки утонули по щиколотку в грязи. Алина не заметила.
— Сергей? — позвала она тихо.
Бомж замер.
— Сергей! — громче.
Он медленно повернулся.
Их взгляды встретились.
Алина смотрела в лицо, которое когда-то любила больше всего на свете. Оно изменилось. Оно распухло, обросло щетиной, покрылось морщинами и какой-то коркой. Глаза потускнели, смотрели мутно. От него разило перегаром, грязью, мочой и смертью.
Но это был ОН.
— Алинка... — голос хриплый, прокуренный, будто не пользовались им годами. — Алинка, бдя... Не может быть.
Она стояла в трёх метрах и не могла сделать шаг.
— Ты где? — он щурился, вглядываясь. — Я тебя не вижу. Ты мерещишься? Это белка?
— Сережа, — выдохнула она. — Это я. Я настоящая.
— Алинка...
Он сделал шаг к ней, споткнулся, чуть не упал. Ухватился за бак. Грязные руки, чёрные ногти, цементная пыль.
Алина смотрела на его руки.
Те самые руки, которые держали её в первую брачную ночь. Которые гладили по голове, когда она плакала. Которые обещали построить для них дом.
— Господи, — прошептала она. — Господи, Сережа... Что с тобой стало?
— А ты вон какая, — он смотрел на неё, на машину за её спиной, на её дорогую одежду. — Красивая. Как с картинки. Вон из какой тачки вылезла. Лексус, да? Люкс.
— Сережа...
— Молодец, — он кивнул своим мыслям. — Правильно сделала, что ушла тогда. Я бы тебя до такого же довёл. До баков. До грязи. Ты умная, Алинка. Правильно всё сделала.
— Не говори так, — она подошла ближе. В нос ударила вонь, но она не отшатнулась. — Не говори так.
— А как говорить? — он усмехнулся. Беззубый рот. — Правду говорить. Я тогда уже был никем. А ты хотела всего. Я помню. Ты говорила: «Сережа, я хочу жить красиво». А я что мог дать? Общагу? Стипендия?
— Я не поэтому ушла.
— А почему? — он вдруг посмотрел на неё почти трезво. В глазах мелькнуло что-то живое. — Почему ты ушла, Алин?
Она молчала.
— Я тебя любил, — сказал он просто. — Сильнее жизни любил. А ты взяла и ушла. К богатому. К правильному. К успешному.
— Сережа...
— Я не осуждаю, — он махнул рукой. — Я понимаю. Молодая, красивая, хотелось всего и сразу. А я... что я? Сопляк с гитарой. Стихи писал, мечтал о мастерской. Дурак.
— Ты не дурак.
— Дурак, — он ударил себя кулаком в груду. Грязным кулаком. — Дурак, что запил тогда. Дурак, что работу потерял. Дурак, что квартиру просрал. Дурак, что на дно лёг и не встал.
Алина смотрела на него и чувствовала, как сжимается сердце.
— Я думала, ты умер, — сказала она тихо. — Мама сказала, ты спился и помер. Лет пять назад.
— Живой пока, — усмехнулся он. — Как видишь. Не дождётесь.
— Я не ждала.
— А чего ты здесь? — вдруг спросил он. — Ты как тут оказалась? Заблудилась? Богатые же в таких районах не ездят.
— Я случайно.
— Случайно, — повторил он. — Случайно в помойку заехала. Случайно меня увидела. Бывает.
Он замолчал. Отвернулся. Снова полез в бак.
Алина стояла и смотрела.
— Сережа, — сказала она. — Перестань.
— Что перестань?
— Копаться в помойке. Иди сюда.
— Зачем?
— Поговорить.
— О чём нам говорить? — он не оборачивался. — Всё сказали. Пятнадцать лет назад всё сказали.
— Не всё.
Он замер. Потом медленно повернулся.
— Алин, иди домой. Залезь в свой Лексус. Спрячься от всего этого. Забудь, что видела меня. Я уже давно забыл, кто ты. Что ты была.
— Врёшь, — сказала она.
— Что?
— Врёшь, что забыл. Если бы забыл, не помнил бы, как меня зовут.
Он смотрел на неё долго. Потом вдруг сел прямо на землю. Прямо в грязь. Сел и закрыл лицо руками.
Алина подошла. Села рядом на кирпичик. Прямо в своих дорогих джинсах, в грязь, к нему.
— Не надо, — глухо сказал он из-под рук. — Не надо, Алин. Уезжай. Не смотри на меня. Я тварь. Я чмо. Я недостоин даже воздуха рядом с тобой.
— Сережа...
— Я ночью просыпаюсь и думаю: а вдруг она придёт? Вдруг вернётся? Вдруг посмотрит и простит? — он убрал руки, лицо мокрое от слёз. — А ты пришла. И теперь я хочу сквозь землю провалиться, чтобы ты не видела, во что я превратился.
Алина смотрела, как он плачет. Бомж. Нищий. Алкоголик. Плачет, как ребёнок.
Она протянула руку, взяла его грязную ладонь.
— Я здесь, — сказала она. — Я пришла.
— Зачем?
— Не знаю. Просто пришла.
Они сидели в грязи у мусорных баков. Она в дорогом кашемире, он в лохмотьях. И держались за руки.
...
— Сколько ты уже так? — спросила Алина через минуту.
— Лет пять. Как квартиру продали. Вернее, как меня выгнали. Я там жил с тётей Галей, знаешь, соседка наша. Она пускала. А потом умерла, и наследники сказали — иди вон. Я и пошёл. Пинком под зад меня, дурака.
— Где ночуешь?
— В подвалах. В гаражах. Где придётся. Летом хорошо, зимой тяжело.
— Есть что?
— Найду, — он кивнул на бак. — Тут люди нормальные живут, выкидывают много. Иногда даже мясо, чуть испорченное. Я варю.
Алина слушала и не верила.
— Сережа, — сказала она, — ты же образование имеешь. Ты же столярничал. Ты мог бы работать.
— Кому я нужен, Алин? — он посмотрел на свои руки. — С такими руками? Без документов? Без прописки? Кто возьмёт?
— Я помогу.
— Чем?
— Всем. Деньгами. Связями. Я помогу тебе подняться.
Он долго смотрел на неё. Потом покачал головой.
— Не надо.
— Почему?
— Потому что я не просил. И не прошу. Я сам выбрал эту жизнь. Сам лёг на дно. Сам и выплыву. Если захочу.
— Ты хочешь?
Он молчал.
— Сережа, ты хочешь выплыть?
— Не знаю, — тихо сказал он. — Я уже привык. Мне тут даже спокойно. Никто не ждёт, ничего не требует. Свобода.
— Это не свобода. Это смерть.
— Может, и смерть. Может, я уже умер. Там, пятнадцать лет назад. А это так... тело ходит.
Алина сжала его руку.
— Не умер, — сказала она твёрдо. — Живой. Я вижу.
Он посмотрел на неё. В глазах снова что-то мелькнуло.
— Алин, — сказал он, — ты зачем здесь? Ты же не просто так. У тебя наверное муж, деньги, жизнь. Зачем тебе я?
— Не знаю, — честно ответила она. — Совесть, наверное.
— Совесть, — усмехнулся он. — У богатых совесть просыпается, когда бомжа увидят.
— Не у всех.
— У тебя проснулась?
— Получается, да.
Он встал. Поднялся с трудом, пошатываясь. Алина тоже встала. Джинсы с тёмным пятном на попе, мокрые и грязные, но ей было всё равно.
— Иди, — сказал он. — Иди, Алин. Спасибо, что посидела. Спасибо, что руку подала. Но иди.
— Я вернусь, — сказала она.
— Не надо.
— Вернусь. Завтра. Привезу еду. Одежду.
— Не надо, я сказал.
— А я вернусь.
Он смотрел на неё долго. Потом махнул рукой и пошёл к гаражам. Шёл медленно, шатаясь, цепляясь за стены.
Алина смотрела ему вслед.
Потом полезла в сумку. Там была пачка денег — тысяч двадцать, наверное. Она сняла вчера на всякий случай. Она побежала за ним.
— Сережа! Подожди!
Он остановился.
— Возьми, — она протянула деньги. — Купи еды. Оденься. Сходи в баню.
Он посмотрел на деньги. Потом на неё. В глазах — обида. Настоящая, жгучая обида.
— Ты чего, Алин? — спросил он тихо. — Милостыню подаёшь? Нищему?
— Я помочь хочу.
— Я не просил. Убери.
— Сережа...
— Убери, я сказал! — он почти крикнул. — Я мусор, да? Я бомж, да? Но я не побирушка! Я воровать не пошел, не грабить, не просить! Я в помойке роюсь, но не прошу! А ты со своими деньгами...
Он замолчал. Отвернулся.
— Иди, Алин. Иди.
Она стояла с деньгами в руке. Стояла в грязи у гаражей. Смотрела, как он уходит.
— Я помогу тебе, — сказала она в пустоту.
Он не обернулся.
Она долго сидела, смотрела туда, куда он ушёл, ждала, вдруг он вернётся...Он не пришёл обратно.
...
Домой Алина вернулась поздно.
Виталий уже был там. Сидел в гостиной, пил виски, смотрел новости по огромному телевизору.
— Неужели. случилось чудо. Она Явилась, — сказал он, не оборачиваясь. — Где была?
— Каталась.
— До вечера?
— Заехала к Лере.
— А почему Лера звонила и спрашивала, где ты?
Алина замерла у двери.
— Что?
— Лера звонила. Час назад. Спросила, как у тебя дела. Я сказал, что ты ещё не вернулась. Она удивилась.
Виталий повернулся. Посмотрел на неё. Сверху вниз.
— Где ты была? — спросил он уже жёстче.
— Гуляла.
— В чём? В этом? — он кивнул на её грязные джинсы. — Ты где вывалялась?
— Упала.
— Врёшь.
— Не вру.
— Алин, — он встал, подошёл, — посмотри на меня. Ты мной купленное шмотьё в грязи пачкаешь и врёшь? Я тебе деньги даю на что хочешь, квартиру, машину, всё даю, а ты шляешься где-то и врёшь?
— Я не шляюсь.
— А где?
— Я же сказала — гуляла.
— Где?
— По городу. по районам.
— По каким районам?
— По разным.
Виталий смотрел на неё долго. Потом усмехнулся.
— Ладно, — сказал он. — Иди в душ. От тебя воняет.
Алина молча пошла в ванную.
Разделась, встала под горячую воду. Смотрела, как грязь стекает по ногам в белую ванну.
Она думала о Сереже.
О его руках. О его глазах. О том, как он сказал: «Я не побирушка».
Она выключила воду, вытерлась, надела халат.
Виталий уже лёг. Спал или делал вид. Алина легла на край кровати, на самый край.
Спать не хотелось.
Она смотрела в потолок и думала.
— Я вернусь, — прошептала она. — Завтра вернусь.
...
Утром Виталий уехал рано. Опять записка, опять деньги, опять «купи себе что-нибудь».
Алина скомкала как обычно и выкинула записку в мусорное ведро.
Оделась снова в своё, обычное, тех времён — джинсы, свитер, кроссовки. Собрала сумку с вещами. Тёплую куртку старую, которую давно не носила. Носки, бельё. Положила туда еду — консервы, хлеб, воду.
Подумала и сунула туда же всю наличку, что была дома — тысяч пятьсот.
Села в машину и поехала в тот двор.
...
Она искала его два часа.
Облазила все дворы, все гаражи, все подвалы, куда смогла залезть. Спрашивала у местных бабушек — не видели ли такого? Бабушки шарахались и крестились.
Уже хотела уезжать, когда увидела его.
Он сидел на картонке за гаражами. Пил что-то из горла. Рядом валялись какие-то тряпки. Упаковки.
Алина подошла.
— Сережа.
Он поднял голову. Глаза красные, опухшие. Пьяный. С утра пьяный.
— Алинка, — узнал он. — Пришла. А я думал, показалось вчера.
— Я пришла. Принесла еду. Одежду.
— Зачем?
— Помочь.
— Не надо, — он отвернулся. — Иди. Я пьяный. Я плохой. Иди.
— Не уйду.
— Алин...
— Не уйду, пока не поговорим.
Он посмотрел на неё. Долго. Потом вдруг заплакал.
— Зачем ты пришла? — сквозь слёзы. — Зачем? Я же забыл уже! Я же привык! Я же смирился! А ты пришла, и теперь... Теперь я снова помню, какой я был. И какой стал.
Алина села рядом на холодный асфальт.
— Помнишь, как мы в общаге целовались? — спросила она тихо.
Он кивнул.
— Помнишь, как ты мне стихи читал?
— Помню.
— Помнишь, как обещал весь мир?
— Помню, — он вытер слёзы грязным рукавом. — Обещал. А дал вон что.
— Не только ты дал. Я тоже дала. Я ушла. Я тебя бросила.
— Ты правильно сделала.
— Неправильно. Я должна была остаться. Помочь. Поддержать.
— Алин, — он взял её руку. Грязной, холодной рукой. — Ты не виновата. Я сам. Я всегда был слабый. Без стержня. Ты была моим стержнем. А ушла — я и развалился.
Она смотрела на него и чувствовала, как слёзы текут по щекам.
— Я вытащу тебя, — сказала она. — Слышишь? Я вытащу.
— Не надо.
— Надо. Ты мой крест, Сережа. Ты мой грех. И я его искуплю.
— Алин...
— Молчи. Ешь давай.
Она достала из сумки еду, разложила перед ним на картонке. Консервы открыла, хлеб нарезала.
Он смотрел на еду, как на чудо.
— Ешь, — сказала она.
— А ты?
— Я не голодна.
Он ел жадно, торопливо, давясь. Алина смотрела и плакала.
— Спасибо, — сказал он, когда доел. — Спасибо тебе.
— На, — она протянула ему куртку. — Оденься. Одежда не новая, но тёплая.
Он взял куртку. Погладил ткань.
— Чистая, — сказал он. — Я забыл, как это — чистая одежда.
— Сережа, — она достала деньги, — возьми. Пожалуйста. Не как милостыню. Как помощь. От друга.
Он смотрел на пачку.
— Алин...
— Возьми. Сними комнату. Помойся. Купи нормальную еду. А я приеду через пару дней.
— Зачем тебе это? — спросил он тихо. — Ты же не любишь меня. Ты жалеешь.
— Я не знаю, что я чувствую, — честно ответила Алина. — Но я не могу пройти мимо. Не могу.
Он взял деньги. Сунул во внутренний карман старой куртки.
— Я пропью, — сказал он. — Ты же знаешь. Я пропью всё.
— Не пропей.
— Алин...
— Постарайся. Ради меня.
Он посмотрел на неё. В глазах — боль, надежда, страх.
— Я попробую, — сказал он. — Попробую.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Она встала. Отряхнула джинсы.
— Я приеду послезавтра. Ты будь здесь.
— Буду.
Она повернулась и пошла к машине.
— Алин! — окликнул он.
Она обернулась.
— Спасибо, — сказал он. — Что не прошла мимо.
Она кивнула и села в машину.
Дома её ждал скандал.
Виталий уже знал. Кто-то из его знакомых видел её в том районе. У помойки. Рядом с бомжом.
— Ты что творишь?! — орал он с порога. — Ты позоришь меня!
— Я никого не позорю.
— Ты моя жена! Ты не имеешь права шляться по помойкам!
— Я не шлялась. Я помогала человеку.
— Кому? — он подошёл вплотную. — Кому ты помогала? Любовнику? Бывшему? Этому алкашу?
— Откуда ты знаешь?
— Мне всё доложили! Ты думала, я не узнаю? Ты думала, можно бегать по помойкам к бомжу, и никто не заметит?
— Это Сергей, — сказала Алина тихо. — Мой первый муж.
Виталий замер.
— Что?
— Сергей. Тот, за кем я замужем была. Первый муж. Мама говорила он умер давно. А он жив. Он жив. Но стал бомжом. Я помогаю ему.
— Ты с ума сошла, — выдохнул Виталий. — Совсем с ума сошла.
— Может быть.
— Алин, — он схватил её за плечи, — посмотри на меня. Ты моя жена. У тебя есть я, есть дом, есть деньги. Зачем тебе этот кусок дерьма?
— Это из-за меня он стал куском дерьма.
— Из-за тебя? Ты его бросила пятнадцать лет назад! Это его выбор — спиться и лечь на дно!
— Это я его столкнула.
— Прекрати! — Виталий тряхнул её. — Ты выбрала меня, выбрала эту жизнь! Радуйся!
— Я не радуюсь, — тихо сказала Алина. — Я задыхаюсь.
Он отпустил её. Отступил на шаг.
— Что?
— Я задыхаюсь в этой жизни, Виталий. В золотой клетке. Ты меня не слышишь, не видишь, не замечаешь. Я для тебя — интерьер. Часть обстановки.
— Ты что несёшь?
— Правду. Я не хочу так больше.
— Хочешь к нему? На помойку?
— Я хочу быть нужной. Хотя бы кому-то.
Виталий смотрел на неё долго. Потом усмехнулся.
— Ну и иди, — сказал он. — Уходишь к нему? Да пожалуйста, иди к нему. Посмотрим, как ты там запоешь.
— Я не ухожу. Я просто помогаю.
— Помогать будешь на мои деньги?
— Я свои трачу.
— Свои? — он засмеялся. — Какие свои? Ты ни дня не работала, пока мы вместе! Всё моё!
— Тогда я пойду работать.
— Куда? В 37 лет? Без опыта? Кому ты нужна?
— Найду.
Они стояли друг напротив друга. Чужие. Совсем чужие.
— Знаешь что, — сказал Виталий. — Делай что хочешь. Но если я ещё раз узнаю, что ты таскаешься к этому бомжу, я подам на развод. И ты останешься с чем пришла — с голой задницей.
Он развернулся и ушёл в кабинет.
Алина осталась стоять в прихожей.
Она смотрела на своё отражение в зеркале. Красивая, ухоженная, дорого одетая.
И пустая.
Совсем пустая.
Она пошла на кухню. Налила воды. Выпила.
В голове крутилось одно: «Послезавтра. Я приеду послезавтра».
— Я приеду, — сказала она вслух. — Обещала.
...
Ночью ей приснился сон.
Они с Сережей молодые, сидят на лавочке в их дворе. Он играет на гитаре, поёт какую-то глупую песню. Она смеётся. Потом он откладывает гитару, берёт её за руку.
— Алин, — говорит он, — я всё для тебя сделаю. Весь мир к ногам брошу.
— Не надо мир, — отвечает она. — Ты просто будь рядом.
— Буду. Всегда.
Она проснулась от собственного плача.
Подушка мокрая. Виталий рядом храпит.
Алина смотрела в потолок и думала: «Где ты, Сережа? Где тот мальчик, который обещал мне весь мир? И где я, та девочка, которая верила?»
Ответа не было.
Только тишина.
Дорогая, стерильная тишина пентхауса на пятнадцатом этаже.
Продолжение следует...