У ранней весны в степи – свои звуки. И звучит она, как… «ужастик».
Нет, конечно, есть в нашей мартовской песне и оживление птиц. И первая капель. И журчание ручьев, робкое, пока еще под сугробами… Но это слишком общие краски весенней мелодии. В степной весне, помимо общих музыкальных тем, есть свои особые обертоны – только было бы желание вслушаться!
Наш курс – на юго-восток от городского центра, в один заброшенный хуторок.
Мартовский снег ужат и… визглив. Пластиковые лыжи скользят по плотной крупке снежного ската и воют так, что кажется: это стая волков огрызается на твою лыжную поступь в безлюдной степи
Чем быстрее разгоняются лыжи – тем тоньше звуки. И вот уже кажется, девочки-первоклассницы в довоенных полушубках заливисто хохочут, догоняя тебя на санках.
Останавливаемся.
Слева – заброшенное кладбище.
Впереди – старый кленовый парк. Когда-то здесь шумела жизнь. Гремели вёдра о колечки колодезной цепи. Пели во дворах ножовки, обрезая сухоручины яблонь. Шуршала о стволы деревьев побелочная кисть.
Сейчас о деревенской улице напоминает лишь строй состарившихся ранеток в былых палисадниках. Деревья недвижимы. И тишина.
Но стоит тронуться с места, снова шорохи за спиной, визги, глухие вопросы.
О чём эти вопросы? К кому? Что пытается спросить нас погибшая деревня на краю России? На кого жалуется?
Вскоре какофония из-под лыж разбивается на две партии. Одна по-прежнему плачет и жалуется. Вторая – визгливо наседает, брехливо, как деревенская собака, перекрывает все робкие голоса, грозит карой, а потом зовет, зовет куда-то… Куда? В счастливое будущее? К громадным столичным человейникам, окутанным парами вентиляции и дымами от подгорающих плит? Обещает пайку от застройщика (в слове сегодня – ругательные оттенки!) и благосклонность управляющей компании за потерю деревенских просторов, свободы и воли?..
Мы снова останавливаемся, чтобы заглушить крикливое «яканье» чуждых здесь призывов и дослушать горькую исповедь хутора, вычеркнутого на географических картах.
Вдруг!..
Удар! Грохот. И легкий звон, как от колокола! Звон плывет по деревне.
Это обрушился с дерева ворох серебра – подмерзший иней. Осколки инея лежат на снегу, как заповедный клад из былой жизни. Унесёшь с собой – не жди удачи.
Мы ничего не берём отсюда (всё будет чужим в новых обстоятельствах и изменившихся условиях; всё окажется ненужным новому складу бытия!). Нам достаточно той легкой печали, что навевают эти развалины – в ней призыв к переменам и надежда на возвращение, на… опамятование.
«На что надежда? На что? На что?»
«На опамятование!» – повторяем мы забытое слово и карабкаемся по склону вверх. И опять – визги, стоны, хохот, будто мы выбираемся из преисподней (или двигаемся к ней?). А впереди (или позади?) – вновь серебряный звон. Только легче, веселее, игривее… Это песня любви, свободы, простора. Это тот же подмерзший с утра иней, но сбрасывают его берёзки. Как будто захмелевшие девчонки.
Эх, гулять так гулять! Серёжки – налево, бусы – направо!
«Девочки, девочки, кажется, мы не одни!» – и снова серебристый хохот.
Звон…
Это новая тема в весенней мелодии: тема любви, плотской радости, обновления.
Жизнь продолжается. Не в тесных прогорклых «скворечниках» на двадцатом этаже – а на просторе родных степей. Не под скрежет плохо установленного лифта (первый этаж, второй, третий... двадцать третий... тридцать третий!..), а под смешки берез, огладившие широкий простор.
Жизнь продолжается. И за угасающим днем придут новые рассветы, не исколотые штырями человейников, не разбавленные парами канализации. Широкие и свободные – как степь.