Книга 1. Квартирный вопрос. Часть 1: Приглашение на ужин
Антон Викторович Нащокин испытывал стойкую антипатию к двум вещам: резким звукам и чувству невыполненного долга. В тот вечер судьба, с присущим ей чёрным юмором, подкинула ему и то, и другое.
Всё началось с супа. Точнее, с его отсутствия. Антон помешивал в кастрюле остатки вчерашних щей, с тоской думая о свежей сметане, когда раздался звонок в дверь. Не современный, короткий, а долгий, дребезжащий, будто звонили не в квартиру, а в его голову. Кот Марат, обычно равнодушный ко всему, кроме корма, поднял голову и уставился на прихожую с выражением глубочайшего неодобрения.
За дверью стояла тётя Люся. Родственной связи между ними не было, но она являлась старшей сестрой его бывшей арендодательницы, у которой он снимал комнату лет семь назад. Этой исторической связи хватало, чтобы раз в полгода тётя Люся звонила и просила о «малюсенькой услужке». Отказать ей было физически невозможно. Её голос вибрировал скорбью всех женщин, чьи пироги не поднялись, а взгляд вызывал чувство вины у памятника.
- Антоша, родной, - вздохнула она, минуя формальности. - У меня просьба. В Москву тебе.
Москва для Антона была не столицей, а болезненным скоплением людей, метро и неотложных дел. Он инстинктивно съёжился.
- В Москву, тётя Люся, я только раз в год, по работе…
- Вот именно! - подхватила она, словно он сам нашел решение. - Ты же человек ответственный. Бухгалтер. И у тебя там квартира есть, у моей Гали, в центре. Она на три дня в санаторий уехала, а в её комнату… водят экскурсии.
Антон моргнул за толстыми стёклами очков.
- Какие экскурсии?
- Коммунальные! - прошептала тётя Люся, оглядываясь на пустой подъезд. - Галя живёт в историческом доме, там всё аутентичное - общая кухня, коридор в полкилометра, соседи. Одна контора водит туда иностранцев - посмотреть на «подлинный русский быт». Гале за это деньги платят. Но она уехала, а группа завтра. Ключи передать, встретить, объяснить. Ты же не опозоришь, ты интеллигентный.
Логика была железной: раз не опозоришь - значит, должен. Антон попытался издать звук «но…», но тётя Люся уже вложила ему в ладонь тяжёлую связку ключей, обмотанную изолентой, и клочок бумаги с адресом.
- Поезд завтра в семь. Ты ведь не откажешь?
Он не отказал. Он никогда не отказывал. Через сутки Антон Нащокин, с чемоданом на колёсиках и с чувством глубокой несправедливости, стоял в полумраке парадной дома позапрошлого века недалеко от Чистых прудов. Пахло старой штукатуркой, тлёной капустой и пылью. Под ногами похрустывала мозаика, стены украшала осыпающаяся лепнина. Где-то наверху хлопнула дверь, и эхо покатилось по лестничной клетке.
Квартира № 12 встретила его длинным, тёмным коридором. Семь дверей. Из-за одной лилась бесконечная пианинная гамма. Из-под другой пахло лекарственной настойкой и жареным луком. Антон, сверяясь с запиской, нашёл нужную дверь - последнюю слева. Открыл.
Комната Гали оказалась уютной берлогой, заставленной книгами и завешанной вязаными салфетками. Он поставил чемодан, кивнул фотографии сурового кота на комоде и сел на кровать. Тишина, которую лишь подчёркивало назойливое пианино, была густой и чужой. Он чувствовал себя посторонним телом в сложном, давно сформировавшемся организме.
Вечером, когда он попытался вскипятить воду на общей кухне, организм проявил себя в полной мере.
Кухня была царством хаоса и жёстких границ. На столе - семь разных солонок. На плите - четыре конфорки, каждая со своей, намертво прикипевшей сковородой. Под потолком сушилось бельё - гирлянды простыней, делившие пространство на влажные удельные княжества.
Его появление произвело эффект разорвавшейся бомбы. Пианино за стенкой смолкло. Из соседней комнаты вышла женщина лет семидесяти с лицом, высеченным из морёного дуба, - Вера Семёновна Горохова. Она молча окинула Антона взглядом, от заляпанных дорожной грязью кроссовок до взъерошенных волос, и всем видом выразила полное презрение к его комплекции, чемодану на колёсиках и самому факту его вторжения.
- Галя вас подселила? - спросила она тоном, от которого мог бы заиндеветь чайник.
- Нет, я просто… на три дня. По делу, - честно ответил Антон.
- Дела тут у всех, - отрезала Горохова и скрылась за дверью.
Следом появился мужчина лет пятидесяти, в застиранной майке, с лицом хронического недовольства - Игнат Цыпкин. Он молча открыл холодильник, уставился в его недра, словно проводил ревизию, хлопнул дверцой и удалился, не сказав ни слова.
Антон понял, что совершил тактическую ошибку, появившись на кухне в час ужина. Он поспешно заварил чай в первой попавшейся кружке и уже направился к выходу, когда из-за занавески из влажных простыней возникла третья фигура.
Хрупкая женщина лет сорока пяти, с испуганными глазами и руками, которые бесконечно теребили то край фартука, то собственную косу. Екатерина Самойлова.
- Вы… вы не видели мой половник? - тихо спросила она.
- Нет, - честно сказал Антон.
- Он же тут был, - прошептала она, скользя взглядом по полкам. - Вечно всё куда-то пропадает.
И тут из глубины коридора донёсся громкий, жизнерадостный и совершенно неуместный голос:
- А вот и наш новичок! Коллеги, собираемся! Сегодня, как и положено по вторникам, профсоюзный ужин! Антон Викторович, присоединяйтесь, познакомитесь со всеми! Не стесняйтесь, мы тут одна семья!
В дверном проёме стоял улыбающийся мужчина с седеющими висками и в новом, но слегка мешковатом костюме. Лев Анатольевич Брусникин, профсоюзный активист дома, как позже, уже шёпотом, пояснила Самойлова.
Отказаться Антон не успел. Его просто вовлекли в общее течение. Через полчаса он сидел за длинным столом на той же кухне, зажатый между молчаливой, как скала, Гороховой и бормочущей что-то под нос Самойловой. Перед каждым стояла тарелка с тушёной капустой и сосиской - «профсоюзный паёк», как гордо объявил Брусникин. Кроме них за столом были Цыпкин, тихий студент Артём и сама пианистка, Ольга Петровна, женщина с усталым лицом учительницы музыки.
- Поднимаем бокалы за гостеприимство и добрососедство! - провозгласил Брусникин, и все, кроме Гороховой, с видимым усилием подняли стаканы с компотом.
Антон делал глоток кисловатого напитка, чувствуя себя настороже. Его внимание, это странное сито, улавливающее мелочи, уже работало. Он заметил, что у Гороховой на тарелке лежала не общая сосиска, а куриная котлета с отдельной сковороды. Увидел, как Цыпкин яростно ковыряет вилкой в капусте, будто ищет мины. Уловил, как взгляд Самойловой с тоской скользнул по половнику, который теперь мирно висел на своём крючке.
А потом его взгляд прилип к самому Льву Анатольевичу. Тот говорил громко, жестикулировал, но левая рука у него чуть подрагивала. И на манжете слишком нового пиджака виднелось едва заметное пятно. Не от еды. Ржаво-коричневое. Похожее на йод. Или на что-то другое.
Брусникин закончил тост, широко улыбнулся и взялся за вилку.
- Ну, приятного всем аппетита! Да здравствует наш…
Он не договорил. Вилка выскользнула из пальцев, звякнув о фарфор. Его весёлое лицо исказила гримаса боли и изумления. Он схватился за горло, издав булькающий, хриплый звук, и рухнул лицом в тарелку с тушёной капустой.
Наступила абсолютная тишина. Даже пианино за стеной умолкло.
Потом Екатерина Самойлова тихо вскрикнула. Игнат Цыпкин отодвинул стул с оглушительным скрежетом. Вера Семёновна Горохова медленно, с ледяным спокойствием, положила салфетку рядом со своей котлетой.
Антон Нащокин, бухгалтер из тихого городка, сидел не двигаясь, уставившись на пятно на манжете пиджака мёртвого человека. Его мозг, привыкший к стройным колонкам цифр и сведённым балансам, с ужасающей ясностью выдал первый и пока единственный вывод.
Его собственная сосиска была надкушена ровно один раз.