Мне было восемь, когда мама сказала, поживёшь немножко у бабушки. Пока мы с Леонидом не устроимся.
Я собрала портфель. Сунула туда плюшевого зайца, с оторванным ухом, набитого так туго, что он еле влез. Мама довела меня до автобуса, поцеловала в лоб, сказала: приеду в воскресенье.
В то воскресенье она не приехала.
И в следующее тоже.
Они с Леонидом устраивались тридцать девять лет.
Меня зовут Зоя. Мне сорок семь. Я еду в маршрутке через весь город к маме в больницу, и за окном ноябрь, с оголёнными ветвями деревьев вдоль дороги.
Три дня назад у неё случился инсульт. Позвонили из приёмного в половине шестого утра. Я сняла трубку, выслушала, записала номер отделения на квитанции за свет. Без кофе и завтрака оделась и вышла. Так и еду, внутри к ней давно ничего не нет.
Глеб и Инга живут далеко.
Глеб в Новосибирске, Инга в Краснодаре. Это мои сводные. Мамины настоящие, как она однажды обмолвилась при мне не заметив.
Я ближе всех, сорок минут на маршрутке. Так что вопрос, кто поедет, не стоял ни секунды.
Реанимация.
Белый свет, запах чего-то въедливого, мама лежит под капельницей. Лицо перекошено чуть влево, один глаз полуоткрыт, говорить не может. Уставший, молодой врач с пятном от кофе на халате объясняет про отёк и что пока ничего не ясно.
Киваю. Записываю. Уточняю дозировки. Я умею быть полезной, той, на кого можно положиться. Научилась этому рано, в восемь лет, у бабушки на кухне, когда поняла, что если не помою посуду сама — никто не помоет. Не потому, что бабушка плохая, просто бабушке было семьдесят два, и у неё болели руки.
Мама смотрит на меня одним глазом, я не знаю, узнаёт ли. Кладу ладонь на её пальцы, они не сжимаются в ответ.
— Я заеду к тебе домой, — говорю. — Заберу вещи: тапочки, халат. Хорошо?
Она моргает или, мне кажется.
Ключи от маминой квартиры у меня, она дала их, когда слегла в первый раз — давление, скорая, капельницы. «Зоя приедет» — сказала она соседке по телефону, и в её голосе не было ни просьбы, ни благодарности.
Зоя приедет, разберётся. Зоя ведь рядом.
Открываю дверь.
В прихожей тапочки в ряд, зеркало с трещиной в углу, вешалка с двумя куртками, пахнет корвалолом. Корвалол покупала я большими упаковками и остальное тоже я: кардиолог платный, потому что в районной очередь на три месяца. Такси до процедур, когда она не могла сама. Анализы — те, что по полису не делают.
Я это не считала, просто платила картой.
Прохожу в комнату.
На письменном столе — раскрытый конверт. Читаю шапку: агентство недвижимости, оценка объекта.
Значит, она собиралась продавать.
Кладу конверт обратно. Нахожу тапочки, халат, зубную щётку. Ищу ночную рубашку, мама любит хлопковую, с пуговицами. В комоде нет, может, в шкафу.
Шкаф у неё советский, трёхстворчатый, из тёмного дерева, с зеркалом посередине, наверху антресоль. В стаю на табуретку тяну фанерную дверцу. Пыль попадает в глаза, на ощупь нахожу коробку, тащу на себя. Тяжёлая, за ней ещё одна и папка.
Снимаю первую из-под обуви коробку на пол, углы помятые.
Открываю.
Рисунки.
Толстая пачка, перетянутая аптечной резинкой. Достаю верхний лист: домик, солнце, цветы вдоль забора. «Мамочке от Глеба, 1 класс».
Следующий.
Ёлка, шарики, под ёлкой, подарки. «С Новым годом, мамуля!» — три восклицательных знака, буква «м» задом наперёд.
Дальше самодельные открытки из цветного картона, школьные грамоты «за отличную учёбу, Сухарев Глеб, 3-А». Ещё рисунки: «Мамуля, с 8 Марта, я тебя обожаю, твоя Инга».
Вторая коробка, третья, папка с прозрачными файлами: выпускные фотографии, благодарственные письма, медали на лентах.
Я сижу на полу посреди маминой спальни, а вокруг меня двадцать лет чужого детства. Каждый листок — как будто разглажен ладонью, прежде чем лечь на дно.
На дне второй коробки, под Ингиными грамотами, тетрадный лист в клеточку, сложен вчетверо.
Разворачиваю.
Кривой дом с дымом из трубы. Дым нарисован спиралью, я помню, как выводила эту спираль, высунув язык от усердия. Рядом фигурка: жёлтые волосы, красное платье. И фигурка поменьше: коричневый портфель в руке. Подпись печатными буквами, с ошибкой: «МНЕ И МАМА».
Часы тикают в соседней комнате, за окном кто-то сигналит.
Мне сорок семь лет. Я очень хорошо умею не плакать. Научилась этому в девять, за бабушкиным столом, в воскресенье, когда автобус из города пришёл, и мамы опять не было. Бабушка поставила передо мной тарелку с супом, и ничего не сказала, и я ничего не сказала, суп доела.
Не плачу.
Держу этот лист двумя руками, и пальцы чувствуют каждую клеточку и сгиб. Тридцать девять лет в коробке из-под обуви.
Она сохранила его.
Среди трёхсот чужих рисунков, открыток, грамот, медалей — один мой листок на дне.
Телефон.
Экран светится «Инга».
— Зой, ну как мама? — голос быстрый, чуть виноватый. На заднем плане шумит телевизор. — Мы с Глебом созванивались. Ты там у неё дома? Зой, ты случайно не видела — там на столе должны быть бумаги от агентства недвижимости. Мама нам говорила, что хочет продавать. Нам надо понять, что там за оценка, мы с Глебом думаем на следующей неделе приехать, разобраться с документами.
Я смотрю на раскрытый конверт на столе.
— Видела, — говорю.
— Ну вот, ты же понимаешь — маме в таком состоянии не до этого, надо взять всё в свои руки. Мы с Глебом прилетим, всё оформим. Ты нам поможешь?
Долгая пауза.
— Зой, ты здесь?
— Здесь, — говорю. — Приезжайте.
— Молодец. — успевает сказать она.
Кладу трубку.
Молодец — это когда тебя можно не замечать без угрызений совести.
Сижу ещё минуту. Потом достаю телефон и открываю банковское приложение. История операций за три года. Платная клиника, такси до процедур, анализы, лекарства.
Листаю и спокойно считаю.
Аккуратно складываю рисунок по старым сгибам и кладу в свою сумку. Рядом с маминым халатом и тапочками.
Глеб и Инга приехали в пятницу.
Глеб плотный, в дорогой куртке, говорит быстро и по делу. Инга с уставшим лицом и виноватым голосом, который я знаю по телефону. Они сидели на маминой кухне с распечатками от агентства и планом квартиры.
Я налила чай, поставила чашки.
— Зой, ты же понимаешь, — начал Глеб, — квартира мамина, она хотела разделить между детьми. Нас трое, значит, по трети, всё по-честному.
— По-честному? — не поняла я.
Достала телефон, открыла приложение банка и положила перед ними.
— Три года, каждый месяц: кардиолог Серебрякова, платный приём. Такси до процедур восемнадцать поездок. Анализы, которые по полису не делают, лекарства. Итого двести восемьдесят четыре тысячи рублей. Все операции оплачены моей картой.
Инга смотрела в распечатку, Глеб молчал.
— Вы говорите по трети. Давайте считать честно. Эти двести восемьдесят четыре тысячи, наши общие расходы на маму, которые я несла одна. Значит, каждый из вас должен мне по девяносто четыре тысячи. Или мы вычитаем это из вашей доли при разделе.
Глеб взял телефон, читал долго. Потом посмотрел на Ингу.
Инга не подняла глаза.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Вычтем из доли.
Я еду в маршрутке к маме в больницу.
В сумке: тапочки, халат, рубашка с пуговицами. И рисунок в клеточку, сложенный вчетверо.
Тридцать девять лет я искала ответ на вопрос: почему она меня тогда не забрала? Но всё, что у меня было это один листок на дне коробки — это не ответ. Просто тетрадная бумага, пожелтевшая от времени.
Но он был там.
Среди трёхсот чужих рисунков.
Приглашаю к прочтению нового рассказа:
#рассказ #рассказыистории #семейнаядрама #проза