Когда Мишка вошёл в дом, я его едва узнала - не тот мальчишка, что прошлым летом строил шалаш за сараем. За год вырос, стал строже, молчаливее. За столом сидит тихо, ложку держит по-взрослому, смотрит куда-то в сторону - будто заново привыкаем друг к другу.
Радуюсь ему всем сердцем - всё реже видимся, всё яснее понимаю: скоро совсем повзрослеет, уйдёт в свою жизнь. Дочка говорила, что в школе у него непросто складывается, друзей особых нет. «Замкнутый стал, мам, - жаловалась она по телефону. - Сидит один, в компьютер уткнётся. Может, деревня его расшевелит». Вот и приехал на лето - может, и правда здесь оттает.
Мы сидели вдвоём за кухонным столом, пытаясь вернуть прежнюю теплоту. За окном стрекотали кузнечики, пахло скошенной травой - соседи вчера покосы закончили. Я рассказывала - у нас тут всё по-старому, только соседский огород зарос, да дом на краю улицы совсем развалился. Крыша провалилась ещё зимой, никто так и не приехал чинить.
– А у заброшенного дома - собака поселилась, - добавила я, подливая ему чаю. - Большая, серая. Местные её Бучей зовут.
Мишка поднял глаза. Впервые за вечер в них мелькнул интерес.
– Буча?
– Да. Кто её знает, откуда взялась. Месяца три уже там живёт. Под крыльцом себе место устроила. Огромная, старая какая-то. Лохматая вся.
Я строго добавила:
– Миш, держись от Бучи подальше. В деревне хоть и свои все звери, но лучше не рисковать. Никто не знает, что у неё на уме.
Мишка только смотрел - внимательно, в глаза. Не спорит. Я вижу - запомнил, но что думает, не понять. Кивнул молча и отвернулся к окну.
***
Вечером, когда дом затих и за стеной ровно дышал внук, поймала себя на мысли: смогу ли найти к нему дорогу? Или опять всё лето будет рядом и далеко одновременно? Прошлым летом мы хоть разговаривали - про птиц, про рыбалку, про то, как дед когда-то учил меня грибы собирать. А теперь он молчит, и я не знаю, как пробиться сквозь эту тишину.
***
Первые дни мы словно заново знакомились. Я старалась его порадовать: и блинчиков напеку с утра пораньше, и пирог с яблоками сделаю - как он любил когда-то. Надеялась растопить его молчание. Ставила тарелку перед ним, а он кивал, съедал молча и уходил на улицу. Даже спасибо не всегда скажет - не из грубости, просто как будто не здесь.
Он больше тянулся на улицу, бродил один по деревне. Возвращался к обеду, потом снова уходил. Я не спрашивала куда - боялась, что замкнётся ещё сильнее.
Заметила: хлеб исчезает быстрее обычного. Булка, которой раньше на три дня хватало, теперь за полтора кончается. Однажды увидела - Мишка взял кусок со стола и спрятал в карман. Быстро так, воровато почти. Подумала: растёт, аппетит теперь волчий. Мальчишки в его возрасте по три порции съедают.
А потом возвращаюсь из магазина - несу сумку с молоком и крупой - и вижу картину: у заброшенного дома стоит Мишка. Рядом, метрах в трёх, лежит Буча и смотрит на него своими глазищами. Жёлтые глаза, внимательные, неподвижные. Собака огромная - с телёнка размером, шерсть свалявшаяся, серая с проседью. Морда широкая, как у волка.
Сердце, казалось, замерло.
– Мишка! - крикнула громче, чем хотела. Сумка выскользнула из рук, бутылка молока покатилась по траве.
Он вздрогнул, обернулся. В глазах - испуг. Не за себя - за что-то другое. Вспомнилось, как так же смотрел на меня его отец много лет назад, когда мы сильно поссорились и отдалились друг от друга. Те же глаза - и страх, и упрямство одновременно. Поняла вдруг ясно: если сейчас накричу - потеряю его. Повторю ту же ошибку.
Сдержалась. Подняла сумку, подобрала молоко. Только сказала:
– Пошли домой.
Мишка пошёл за мной. Всю дорогу молчал. Я тоже. Буча осталась лежать, провожая нас взглядом.
***
Утром занялась делами: кашу варю на плите, помешиваю деревянной ложкой, а мысли крутятся вокруг вчерашнего. Всю ночь толком не спала - всё думала, как поступить. Хотела поговорить, но боялась. Накричишь - замкнётся, промолчишь - отдалится ещё больше. И так, и так плохо.
Мишка вышел на кухню, сел за стол. Взгляд в сторону, руки сложены на коленях.
За столом тишина. Только каша булькает да часы тикают на стене. Я поставила перед ним тарелку, села рядом. Спросила как можно мягче:
– Пойдём после завтрака огород поливать? Помидоры подвязать надо, огурцы полезли - не успеваю одна.
Мишка кивнул. Даже посмотрел на меня - мельком, но посмотрел.
Вышли во двор - солнце только встаёт, воздух свежий после ночного дождя. Капли на траве блестят, пахнет землёй и зеленью. Я взяла лейку, показала Мишке, какие грядки поливать. Он молча принялся за работу - добросовестно, аккуратно. И тут появляется сосед, дядя Коля. Через забор перегнулся, лицо озабоченное.
– Тоня, слыхала, что творится? - голос у него громкий, на всю улицу. - Куры пропадают одна за другой!
Я выпрямилась, отставила лейку.
– Как пропадают?
– У Маши вчера вечером пропажа случилась! Утром смотрит - две несушки как сквозь землю. И у Степана тоже - он говорит, уже третья за неделю. А Клавдия вообще четырёх не досчиталась!
– И что, никто не видел кто?
– Говорят, это пёс у пустого дома ночами шастает. Буча эта. Здоровенная, мимо неё не пройдёшь. Кто ж ещё?
Когда сосед ушёл, я заметила, как напрягся Мишка. Лейку отставил, стоит бледный, губы сжал. Поняла: надо поговорить. Прямо сейчас, пока он не убежал.
Пока ходили по грядкам, подвязывали помидоры, я спросила - осторожно, без напора:
– Ты слышал, что про собаку говорят?
Мишка замолчал. Руки застыли над кустом.
Я добавила:
– Говорят, она кур таскает.
Он покачал головой.
– Это не она.
– Почему ты так думаешь?
Мишка помолчал. Потом заговорил - впервые за все эти дни сам, без моих вопросов:
– Я её кормлю. Уже неделю. Она добрая, даже не гавкает. Только смотрит. И хвостом иногда машет - самую чуточку. Почему, когда я начал её кормить, она вдруг кур таскать стала? Это нелогично.
Я вздохнула. Вот откуда хлеб пропадает.
– Всё равно все на неё думают. Если так дальше пойдёт... усыпят ведь. У нас тут разговоры короткие. Степан уже ружьё чистит, поди.
Мишка побледнел ещё сильнее, весь сжался. Лейка выпала из рук, вода расплескалась по грядке.
***
Целый день он ходил как в воду опущенный - к еде не притрагивался, на вопросы отвечал односложно. Сидел на крыльце, смотрел в сторону заброшенного дома. Я видела, как он страдает, и не знала, чем помочь.
Вечером, когда солнце уже садилось и на кухне стало темнеть, Мишка тихо сказал:
– Я знаю, что это не Буча. Я не хочу, чтобы её из-за этого...
Он не договорил, но я поняла.
Я села рядом с ним на лавку у окна. За стеклом догорал закат - оранжевый, тёплый.
– Миш, а если не она, то кто?
Он помолчал, покусывая губу. Потом спросил:
– А если бы точно знать? Если бы доказать, что не она?
– Как тут узнаешь? Она везде бродит, никто за ней не следит. Люди видят большую собаку - и всё, виновата.
Мишка задумался. Я видела, как он что-то прикидывает в уме. Потом вдруг посмотрел на меня - впервые за все эти дни прямо, открыто:
– А если её закрыть в сарае на ночь? Если куры пропадут, пока она взаперти - значит, не она. Дашь ключ?
У меня мурашки по коже. Как он псину сам загонит? Она же огромная, непредсказуемая. А если укусит? А если испугается и нападёт?
Потом подумала: уже неделя прошла, как он её кормит. Мишка цел и невредим - ни укусов, ни царапин, ни синяков. Ни разу не пришёл напуганный. Она его подпускает.
Он смотрит серьёзно, по-взрослому.
– Бабушка... Она не виновата. Можно ключ?
Сомнения бились внутри. Весь опыт говорит - не рискуй! Но что-то другое шептало: доверься ему. Он уже не маленький. И это важно - не только для собаки, для него самого тоже.
– Ладно... Только осторожно, - я протянула ключ от старого сарая, того, что за домом.
***
Решила не мешать - для Бучи я чужая, только напугаю. Своим присутствием могу всё испортить.
Мишка взял хлеб - целую четвертинку булки - и вышел к ней один. Я тихонько выбралась на улицу и спряталась на лавочке у тёти Веры, за кустами сирени. Отсюда видно наш двор и калитку, но меня сложно заметить.
Сердце колотилось так, что в ушах стучало. Мишка осторожно идёт по улице, зовёт негромко: «Буча... Буча, иди сюда». Протягивает кусок за куском. Она медленно поднимается из-под крыльца заброшенного дома, принюхивается. Большая, лохматая, осторожная. Делает шаг. Ещё один.
И вот они уже у нашей калитки - Мишка впереди, она за ним, как тень.
Из окна соседнего дома высунулась Марьяна Петровна.
– Ой, это та собака?! - голос визгливый, на всю улицу.
Я на неё зашипела:
– Тсс! Молчи!
Мишка обернулся, увидел меня, но ничего не сказал. Открыл калитку, вошёл во двор. Буча - за ним. Осторожно, озираясь по сторонам, но идёт.
Они скрылись за углом, в сторону сарая.
Накатила паника: их не видно. Что там происходит? Тишина. Ни лая, ни криков. Только птицы поют и где-то вдалеке собака соседская гавкнула.
Минута. Две. Показалось - целая вечность.
Потом слышу, как Мишка захлопывает дверь сарая, щёлкает замок. Всё.
Я подбежала к нему - от облегчения ноги подкашивались, руки тряслись.
– Получилось?
Он кивнул. Лицо бледное, но глаза горят.
Из сарая раздался тоскливый вой. Протяжный, низкий, печальный. Впервые слышу голос этой собаки - она за всё время ни разу не лаяла, даже не скулила. А теперь воет.
Мишка прислонился к двери сарая, прижался щекой к шершавым доскам. Тихо говорит:
– Всё хорошо, Буча. Я рядом. Это ненадолго. Потерпи.
Он обернулся ко мне. Глаза усталые, но в них что-то новое - гордость, может быть. Или облегчение.
– Молодец, - только и смогла сказать я. - Ты всё сделал правильно.
Стояли мы так, пока не стемнело. Мишка не хотел уходить - всё сидел у двери, разговаривал с Бучей через щель. А она постепенно затихла, перестала выть. Только иногда скулила негромко - и он сразу отвечал ей, успокаивал.
К ночи я увела его домой. Он заснул сразу - вымотался. А я ещё долго лежала без сна и думала: что же будет завтра?
И правда, что же будет завтра?
Читайте во второй части:
Если вам понравился этот рассказ - пожалуйста, подпишитесь и прочитайте ещё 2-3 истории с канала (можно любые, которые вам интересны 💖).
Мой канал ещё маленький, ему пока сложно получить много просмотров.
Но если вы, мои дорогие подписчики и читатели, прочитаете несколько рассказов - это поможет Дзену понять, что они нравятся людям. И он покажет их большему количеству читателей.
Давайте вместе распространять добро 🐾