Костин щёлкает затворной рамой в седьмой раз за последние полчаса. Магазин на месте, патрон в патроннике, предохранитель снят. Пальцы делают это сами, без команды мозга. Автомат лежит на коленях, ствол чуть тёплый от солнца. АК-74. Номер стёрся ещё в прошлом году, приклад обмотан изолентой.
Предыдущий хозяин разбил о чью-то голову в драке. Костин не знает, жив ли тот солдат. Знает только, что автомат работает. Вокруг костра сидят ещё семеро. Молчат, курят. Греют в котелках воду на чай. Пакетики индийские из гуманитарки. Привкус картона. Март в Чечне. Не то зима, не то весна. Днём жарит солнце, ночью мороз пробирает через бушлат до костей. Земля раскисшая, глина налипает на берцы килограммовыми комками. У Костина подошвы стёрты почти до дыр, видны стальные пластины. Ещё месяц, и придётся просить новые, если доживёт.
Блокпост — это громко сказано. Три БТРа в подкове, между ними натянут брезент, под ним ящики с патронами и дырявые спальники. Метрах в пятидесяти разбитая БМП, та самая, их. Неделю назад подорвались на фугасе, 3700 груза, механик сгорел заживо. Костин помнит запах: жареное мясо и резина. С тех пор их остатки взвода приписали к сборной роте, готовят к штурму.
— Товарищи бойцы, внимание! — Лейтенант Сухов разворачивает карту прямо на грязной фанерке, придавливает углы камнями. Молодой, лицо розовое, небритое. Щетина растёт клочками, как у школьника. Погоны новенькие, звёздочки блестят. Из училища два месяца назад. Глаза горят. — Задача на завтра. — Сухов тычет пальцем в карту. — Село Бамут. Зачистка. Рота входит с севера, мы прикрываем с высоты. Два дня максимум, потом ротация.
Костин смотрит на карту. Бамут, кружочек в долине, вокруг горы. Лысая, самая высокая, восточнее села. На карте всё просто. Линии, стрелочки, условные знаки. В жизни каждая линия — это кровь.
Старшина Гаврилов сидит чуть поодаль на ящике из-под мин. Сорок пять лет, лицо обветренное, шрам через левую бровь. Осколок в Афгане, 1984 год. Курит «Приму», дым идёт сквозь жёлтые зубы.
— Лейтенант, — говорит он негромко. — Это уже седьмой штурм. До тебя было шесть офицеров. Знаешь, где они?
Сухов поднимает голову. Улыбка застывает.
— Старшина, я понимаю твой скептицизм, но сейчас другая ситуация. У нас авиация, артиллерия, новая тактика.
— Тактика, — Гаврила сплёвывает. — Дух в подвале сидит с РПГ, ждёт. Ты входишь в село, он тебе в борт БТРа. Ты его накрываешь артой, он под землю, в бункер. Бомбишь бункер, он в другой ход уходит. Это не село, товарищ лейтенант. Это крепость. И она сожрала уже полбатальона.
Молчание. Треск веток в костре. Где-то далеко, в горах, ухает артиллерия. Чья-то. Не наша. Сухов складывает карту, пытается поймать взгляды солдат. Не получается.
— Костин, — говорит он. — Твоя группа — восемь человек. Задача — занять траншею на склоне Лысой. Координаты дам. Закрепиться. Обеспечить прикрытие роты снизу. Вопросы?
Костин трогает нагрудный карман. Там, под бронежилетом, лежит письмо. Люба писала месяц назад. Бумага уже истрепалась по сгибам. Он не перечитывает. Зачем? Слова помнит наизусть, просто носит, как талисман.
— Патронов сколько дадите?
— По шесть магазинов, гранаты, один ПКМ на группу. Рация. Сигнальные ракеты.
— Когда выдвижение?
— Рассвет. Пять ноль-ноль.
Костин кивает. Больше вопросов нет. Какой смысл спрашивать? Приказ есть приказ.
Группу собирают быстро. Прапорщик Вихров. Худой, жилистый. Автомат держит как продолжение рук. Пулемётчик Сидоров. Бычья шея. ПКМ таскает как игрушку. Рядовой Макаров. Восемнадцать лет, призывник, приехал три недели назад. Лицо в прыщах, руки трясутся, когда заряжает магазин. Рядовой Чумак, девятнадцать, тоже зелёный, но хоть автомат держать научился. Ещё четверо. Имена Костин запомнит потом, если выживут.
Ночь падает быстро. Солнце садится за горы, и сразу холодает. Костин сидит у БТРа, проверяет снаряжение. Бронежилет, две трёхкилограммовые плиты. Тяжёлые, но пулю держат. Каска, вмятина сбоку. Досталось после «двухсотого». Подсумки. Шесть магазинов по тридцать патронов. Четыре гранаты РГД-5. Нож. Фляга. Сухпаёк. Аптечка. Бинт, жгут, промедол в шприц-тюбике.
Вихров подсаживается рядом, достаёт флягу. Спирт, разбавленный водой.
— На посошок, сержант.
Костин делает глоток. Жжёт горло, но согревает.
— Как думаешь? — спрашивает Вихров.
— О чём? Выберемся?
Костин смотрит вниз, в долину. Там, в темноте, Бамут. Ни одного огонька. Мёртвое село. Только это обман. Костин знает. Там сидят. В подвалах, в бункерах, в километрах подземных ходов, оставшихся от старой ракетной базы. Ждут. Духи терпеливые. Могут неделю ждать. Месяц. А потом — бум, и тебя нет.
— Не знаю, — говорит он честно. — Старшина прав, это крепость.
— Плохая работёнка. — Вихров затягивается, кончик сигареты светится в темноте. — В Афгане хоть понятно было: кишлак зачистил — и свободен. А тут? Сколько раз уже брали это село? Семь? Восемь? И будем брать девятый. Пока всех не закопают.
Костин не отвечает. Какой смысл? Вихров прав.
Макаров подходит, садится на корточки. Автомат держит неуклюже, приклад упирается ему в бок.
— Сержант, а это правда, что там... Ну, что они в подвалах сидят?
— Правда.
— И что мы их не достанем?
— Достанем. Артиллерия отработает, потом мы зайдем.
— А если они вылезут?
Костин смотрит на пацана. Лицо детское, пушок на губах. Месяц назад, наверное, в школу ходил.
— Вылезут — будем мочить. Ты умеешь автоматом пользоваться?
— Учили.
— Вот и используй. Короткими очередями, по три патрона. Длинную дашь — ствол уведёт. Увидишь духа — не думай. Спуск на себя. Всё.
Макаров кивает, вытирает нос рукавом.
Сидоров чистит пулемёт под брезентом, металл скрежещет. ПКМ разобран на части, каждую деталь протирает тряпкой. Патронная лента лежит рядом. Двести патронов. Семь с половиной килограммов — только одна лента.
— Сидорыч, готов? — спрашивает Костин.
— Пулемёт готов всегда, — отвечает тот, не поднимая головы. — Готовы ли вы?
Чумак спит, свернувшись калачиком у колеса БТРа. Остальные четверо играют в дурака на патронном ящике. Ставки по сигарете. Гаврилов обходит позиции, проверяет посты. Лейтенант Сухов сидит в БТРе, пишет что-то в блокноте. Наверное, рапорт.
Костин лежит на спальнике, смотрит в небо. Звёзды яркие, холодные, луна растущая, серп. Хорошая погода для штурма, видно будет. Плохая для обороны — по той же причине. Он достаёт письмо, разворачивает на ощупь. Не читает. Темно. Просто держит в руках. Бумага шуршит. «Андрюша, я так по тебе скучаю. Когда вернёшься? Мама спрашивает каждый день. Я говорю, скоро. Ты же обещал к лету». Лето. Костин усмехается в темноте. До лета три месяца. Триста штурмов можно провести. Или один последний.
Он складывает письмо, убирает в карман, закрывает глаза. Спит плохо. Снятся Воронеж, квартира на третьем этаже, Люба в халате на кухне. Потом сон рвётся. Взрыв. БМП горит, механик кричит. Костин просыпается в холодном поту, хватается за автомат. Вокруг тихо. Только ветер гудит в горах.
В четыре утра поднимают. Чай быстрый, сухари с тушёнкой. Костин жуёт, не чувствуя вкуса. Проверяет автомат ещё раз. Магазин. Патрон в стволе. Предохранитель. Восемь человек строятся у БТРа. Сухов обходит, проверяет снаряжение. Гаврилов стоит в стороне, курит, смотрит.
— Группа, слушай мою команду, — говорит лейтенант. — Выдвижение через пять минут. Задача — высота четыреста один, траншея на восточном склоне. Занять, закрепиться. Артиллерия отработает в шесть тридцать, потом рота входит в село. Вы прикрываете с высоты. Связь каждые полчаса. Позывной — «Волк-два». Вопросы?
Никто не спрашивает.
— Тогда по машинам.
Садятся в БТР. Тесно. Пахнет соляркой и потом. Двигатель ревёт, броня вибрирует. Люк закрыт. Темнота. Едут минут двадцать. Костин сидит, прижав автомат к груди. Слышит, как Макаров дышит. Часто, прерывисто. Пацан боится. Все боятся.
БТР останавливается. Люк открывается. Серый рассвет, холодный воздух.
— Выходи, живо!
Прыгают на землю. Вокруг горы, внизу туман, сквозь него видны крыши. Бамут. Тихо. Слишком тихо.
— Двигаем, — командует Костин. — Цепь, интервал пять метров. Вихров, замыкающий. Сидоров, в центре с пулемётом. Макаров, Чумак, за мной. Пошли.
Начинается подъём. Склон крутой. Камни, глина. Тяжело. Снаряжение тянет вниз. Костин идёт первым, автомат наизготовку. Где-то далеко петух кричит. Потом ещё один. Село просыпается. И Костин вдруг понимает: это не село просыпается. Это они ждали.
Склон круче, чем казалось с блокпоста. Костин делает шаг. Нога уходит в глину по щиколотку. Приходится выдирать с хлюпаньем. Снаряжение тянет назад. Лямки бронежилета врезаются в плечи. Двадцать пять килограммов на спине. Автомат, патроны, гранаты, вода, сухпаёк. Ещё пять на поясе, ещё каска. Через сто метров подъёма в ушах шумит кровь, в горле пересыхает.
Идут цепью. Костин впереди, за ним Макаров и Чумак. В центре Сидоров с пулемётом, замыкает Вихров. Ещё четверо растянулись по склону: Петров, Зуев, Коршунов, Демидов. Интервал пять метров, как учили, чтобы одна мина не накрыла всех.
Рассвет разгорается. Солнце выползает из-за гор. Красное, злое. Тени длинные, чёрные. Внизу Бамут лежит в тумане. Крыши проступают, как острова. Ни дыма, ни движения. Мёртвое село.
Костин знает: это ложь. Там сидят, смотрят, ждут. Тихо, слишком тихо. Нет птиц, нет ветра. Только сапоги чавкают в грязи, железо позвякивает, дыхание рваное, частое.
Вихров шепчет в рацию:
— Лиса, это Волк-два. Продвигаемся, противника не наблюдаю.
Звук приходит раньше, чем Костин понимает, что это выстрел. Тонкий, хлёсткий хлопок. СВД. Снайперская винтовка. Метров триста, может, четыреста.
Макаров вскрикивает, хватается за горло, падает назад. Костин оборачивается, видит, как пацан катится по склону. Руки раскинуты, из шеи хлещет кровь толстой струёй, алой, яркой на фоне серой глины. Макаров пытается что-то сказать, но вместо слов изо рта идёт красная пена. Он скользит вниз, цепляется за камни, пальцы скребут землю, оставляют борозды. Потом останавливается метрах в пятнадцати ниже. Лежит неподвижно, лицом вверх, глаза открыты, смотрит в небо.
— Ложись! — орёт Костин. — Всё, ложись! — бросается на землю, автомат под себя. Глина холодная, мокрая, въедается в лицо. Сердце бьётся так, что слышно в ушах.
Ещё выстрел. Пуля чиркает по камню рядом с головой Чумака. Осколки брызжут. Чумак визжит, закрывает голову руками.
— Где он? — кричит Вихров. — Кто видел?
Костин поднимает голову, щурится. Внизу, в селе, между разрушенных домов, что-то блеснуло. Оптика. Снайпер.
— Триста метров, — говорит он в рацию. — Юго-запад. Двухэтажная развалина. Второе окно слева.
Сидоров разворачивает пулемёт. Упирает сошки в камень, бьёт длинной очередью. Трассёры чертят красные линии в воздухе. Пули щёлкают по кирпичу, поднимают пыль. Снайпер замолкает.
— Ползём! — командует Костин. — По-пластунски! Быстро!
Ползут. Локти, колени, живот. Глина прилипает к обмундированию, лезет под воротник, в глаза, в рот. Автомат волочится рядом, цепляется прикладом за камни. Костин слышит, как хрипит Чумак позади, как матерится Зуев, как скрипят зубы Вихрова.
Ещё пятьдесят метров до траншеи. Сорок. Тридцать.
Свист. Костин узнаёт этот звук. Подствольный гранатомёт. ВОГ-25. Осколочная. Летит откуда-то слева, из-за камней. Он вдавливается в землю, зажмуривается. Взрыв. Ударная волна бьёт в уши, оглушает. Земля дрожит. Осколки визжат над головой. Один режет рукав бушлата, горячий, острый. Костин лежит, не дышит, ждёт. Потом поднимает голову.
Коршунов лежит метрах в десяти. Не движется. Спина разворочена, бушлат в лоскутьях. Видны рёбра, белые, торчат сквозь мясо. Кровь растекается вокруг, чёрная, густая. Коршунов мёртв. Даже не крикнул.
— Вперёд! — хрипит Костин. — Все вперёд! Не останавливаться!
Последние двадцать метров бегут. Поднимаются в полный рост, несутся по склону, плюют на маскировку. Пули свистят вокруг, щёлкают по камням, поднимают фонтанчики грязи. Костин слышит, как кто-то дышит рядом. Чумак. Лицо белое, губы трясутся. Вихров обгоняет, бежит пригнувшись, автомат на изготовку. Сидоров тащит пулемёт на плече, лента волочится по земле.
Траншея. Бетонная, метр двадцать глубиной, узкая. Советская, ещё с семидесятых, когда здесь стояла ракетная база. Прыгают вниз, один за другим. Костин падает на колени, хватает ртом воздух. Лёгкие горят, в боку колет. Рука дрожит, когда поднимает автомат. Считает. Вихров жив. Сидоров жив. Чумак жив. Только штаны обоссал. Тёмное пятно расползается по камуфляжу. Петров жив. Зуев жив. Демидов ранен. Держится за предплечье. Кровь сочится сквозь пальцы.
— Шестеро, — говорит Костин вслух. — Из восьми. Макаров внизу, на склоне. Коршунов там же. Не достать. Слишком опасно.
Вихров ползёт к амбразуре, выглядывает вниз, на село. Тихо, не стреляют. Костин осматривает траншею. Бетон потрескался, местами оголилась арматура. Пол усыпан гильзами, калибр 7,62, наши, автоматные. Значит, здесь кто-то оборонялся. В углу лежит бушлат, весь в засохшей крови, коричневый, почти чёрный. Рядом каска, зелёная, советская, в каске дырка размером с кулак, сквозная. Кто-то умер здесь. Недавно. Может, неделю назад. Может, позавчера.
— Демидов, давай сюда. — Костин достаёт аптечку. — Покажи руку.
Осколок застрял в мышце, неглубоко. Костин вытаскивает пинцетом. Демидов рычит сквозь зубы, но не дёргается. Заливает рану йодом, бинтует.
— Живи, — говорит он. — Кость цела.
Демидов кивает, бледный.
Сидоров ставит пулемёт на бруствер, укладывает ленту. Вихров достает рацию.
— Лиса! Лиса! Это Волк-два! Занял позицию! Повторяю, занял позицию!
Треск помех. Потом голос лейтенанта Сухова, радостный, молодой.
— Волк-два! Отлично, сержант! Отлично работаешь! Держитесь! Артиллерия через пять минут отработает по селу, потом рота подойдёт! Вы молодцы!
Вихров откладывает рацию, смотрит на Костина.
— Молодцы! — говорит. — Двое трупов, один раненый.
Костин не отвечает. Достает флягу, делает глоток воды. Тёплая, с привкусом пластика. Передаёт Чумаку. Тот пьёт жадно, давится, кашляет.
— Спокойно, — говорит Костин. — Дыши. Первый бой?
Чумак кивает.
— Нормально. Главное, ты жив. А Макаров...
Голос Чумака ломается.
— Он же... Он же только вчера про дом рассказывал. Про мать.
— Забудь, — обрывает Костин. — Сейчас не время. Проверь магазин. Сколько патронов осталось?
Чумак послушно достаёт магазин, считает.
— Двадцать три.
— Нормально. Береги.
Петров и Зуев сидят у противоположной стенки, курят, руки у обоих трясутся. Зуев молодой, двадцать лет, щека расцарапана осколком, тонкая красная полоса от уха до подбородка. Петров старше, тридцать пять, лысеет. Оба молчат, затягиваются глубоко, дым выдыхают через нос.
Костин проверяет сектора обстрела. Траншея хорошая, советские строили на совесть. Три амбразуры. Вниз, на село, влево и вправо вдоль склона. Толщина бетона полметра, снаружи обсыпана землёй. Прямым попаданием РПГ пробьёт, но из автомата не возьмёшь.
Внизу Бамут лежит тихий. Туман рассеялся, видно улицы. Разрушенные дома, пустые окна, воронки от снарядов. Кое-где ещё стоят стены, кое-где только фундаменты. Церковь без купола, школа без крыши. Посреди главной улицы сгоревший танк. Башня повёрнута набок, ствол смотрит в землю. Тишина. Ни звука. Даже собак нет.
— Они там, — говорит Вихров. — Чую.
Костин кивает. Он тоже чует. Шестое чувство, которое приходит после первых боёв. Когда знаешь, что за тишиной всегда что-то прячется.
Раздаётся вой. Далекий, протяжный. Костин узнаёт. «Град». Реактивная система залпового огня. Сорок ракет за двадцать секунд. Вой нарастает, становится оглушительным. Потом удары. Один, второй, десять, двадцать. Бамут исчезает в дыму и пыли. Взрывы сотрясают землю, даже здесь, в траншее, чувствуется вибрация. Столбы огня вырастают между домов, стены рушатся, крыши взлетают в воздух. Артиллерия подключается. Гаубицы. Калибр сто пятьдесят два миллиметра. Снаряды ложатся плотно, методично, квадрат за квадратом. Село горит. Чёрный дым поднимается к небу, застилает солнце.
Через пятнадцать минут накрытие заканчивается. Последние взрывы гулко ухают. Потом тишина. Бамут дымится. Пожар разгорается. Где-то загорелось дерево, старый сарай, может, склад.
— Господи! — шепчет Чумак. — Там же никого не осталось.
— Остались, — говорит Вихров, — под землёй, в бункерах. Бомби их хоть год, им до лампочки.
Рация трещит.
— Волк-два, Волк-два, это Лиса. Рота выдвигается, прикрывайте. Докладывайте о движении противника.
— Лиса. Понял, — отвечает Вихров.
Костин смотрит в бинокль. Внизу, с северной стороны, показываются БТРы. Четыре машины. Цепь пехоты за ними. Рота. Человек восемьдесят, может, сто. Идут медленно, цепью, с интервалом. Умные не лезут скопом. Входят в село. Первая улица. Вторая. БТРы останавливаются, пехота расходится по домам. Проверяют подвалы, окна. Тишина.
— Волк-два! Лиса! Обстановка!
— Лиса! Движения нет! Тихо!
Проходит минута. Две. Рота продвигается вглубь села. Уже на третьей улице. Четвёртой.
Костин видит через бинокль, как из подвала одного дома выскакивает боевик. Камуфляж, чёрная повязка на голове, РПГ на плече. Целится в борт БТРа. Выстрел. Ракета летит, оставляет дымный след. Попадание. БТР вспыхивает. Взрывается. Боекомплект внутри. Броня разлетается на куски. Из люка выбирается горящий человек. Падает, катается по земле.
Ещё боевики. Из другого подвала. Из-за стены. Из окон. Они везде. Открывают огонь. Автоматы, пулемёты, подствольники. Начинается бой. Наши стреляют в ответ, бросают гранаты. Но боевики уже исчезают. Прячутся обратно в подвалы, в норы, в землю. Появляются в другом месте. Бьют. Снова исчезают.
— Гады! — шепчет Сидоров. — Ловушка!
Рота откатывается. Тащат раненых, прикрывают друг друга. Ещё один БТР подбивают. Дым, огонь. Взвод остаётся без прикрытия. Их косят из пулемёта. Падают, поднимаются, бегут.
— Волк-два, помогите! — орёт в рации чей-то голос, незнакомый. — Где прикрытие?
— Лиса, мы высоко! — говорит Вихров. — Свои мешают, не можем стрелять.
Бой длится минут двадцать. Потом рота выходит из села. Потери — два БТРа, человек пятнадцать убитых, столько же раненых. Костин видит, как несут лейтенанта Сухова на плащ-палатке. Тот кричит, держится за ногу.
Рация трещит. Новый голос. Хриплый, жёсткий.
— Волк-два, это Рыбаков. Ротой командую я. Сухов ранен. Слушай сюда, сержант. Это не село. Это муравейник. Там под землёй километры ходов от старой ракетной базы. Их можно бомбить хоть месяц. Они в бетоне на глубине пятнадцать метров. А когда мы идём, вылезают. Понял?
— Понял, товарищ капитан.
— Твоя задача — держать высоту до ночи. Ночью попытаемся эвакуировать. Патроны есть?
— Есть.
— Тогда держись. Они знают, что ты там. И полезут.
Связь оборвалась. Костин откладывает рацию, смотрит на бойцов. Шестеро. Вихров курит, лицо каменное. Сидоров проверяет пулемёт. Демидов прижимает раненую руку к груди. Чумак дрожит. Петров и Зуев переглядываются.
— Что будем делать, сержант? — спрашивает Петров.
Костин смотрит вниз, на Бамут. Село дымится. В развалинах движутся тени. Боевики. Много.
— Будем держаться, — говорит он. — До ночи.
Вихров усмехается, затягивается.
— До ночи, конечно.
Снизу доносится крик. Высокий, протяжный. По-чеченски. Потом ещё один. Ещё. Они идут.
Солнце поднимается выше, жарит. Костин сдвигает каску на затылок, вытирает лоб рукавом. Пот течёт по вискам, по спине, пропитывает бушлат. В траншее нет тени. Бетон раскаляется, воздух дрожит. Во рту сухо, язык прилипает к нёбу. Фляга почти пустая, осталось три глотка. На всех шестерых. Костин смотрит на часы: 11.05. До ночи ещё восемь часов, может, девять. Вечереет поздно в марте.
— Воды нет? — спрашивает Чумак. Губы у него потрескались, белый налёт в уголках рта.
— Нет.
— Совсем?
— Совсем.
Чумак кивает, облизывает губы, не помогает.
Вихров лежит у амбразуры, смотрит в бинокль на село. Лицо обветренное, красное. На шее выступила соль, белые разводы от высохшего пота.
— Движение, — говорит он. — Триста метров за разрушенной мечетью. Трое поднимаются к нам.
Костин берёт бинокль, видит троих боевиков. Камуфляж, автоматы, один с РПГ. Карабкаются по склону, используют камни как укрытие. Медленно, осторожно.
— Сидорыч, — зовёт Костин. — Видишь?
— Вижу.
— Когда подойдут на двести, бей.
Сидоров кивает, упирает приклад ПКМ в плечо. Ждёт. Боевики ползут выше. Сто пятьдесят метров. Сто двадцать. Сто.
— Двести, — говорит Костин.
Сидоров нажимает спуск. Пулемёт ревёт, гильзы сыплются на бетон звонко, как монеты. Трассёры чертят линии вниз по склону. Первый боевик падает, кувыркается вниз, руки раскинуты. Второй прячется за камень, третий с РПГ целится вверх.
— Ложись! — кричит Костин.
Выстрел РПГ, дымный хвост, свист. Граната ударяет в бетон над траншеей, взрывается. Осколки визжат, бетонная крошка сыплется вниз. Костин закрывает голову руками, чувствует, как что-то горячее царапает каску. Звон в ушах. Сидоров снова стреляет. Длинная очередь. Боевик с РПГ дёргается, падает. Второй выскакивает из-за камня, бежит вниз. Вихров бьёт из автомата. Короткими. Боевик падает лицом вперёд, скользит по глине, оставляет красный след.
Тишина. Дым стелется над траншеей, пахнет порохом и раскалённым металлом.
— Всё, — говорит Сидоров. — Трое.
Костин поднимается. Осматривает бруствер. Пробоина от РПГ глубокая, размером с голову. Ещё немного левее, и граната влетела бы в траншею. Тогда всех накрыла бы.
— Повезло, — бормочет Вихров.
— Пока, — отвечает Костин.
Чумак сидит, прижавшись спиной к стене. Трясётся. Руки дрожат, зубы стучат.
— Дыши, — говорит Костин. — Медленно. Вдох. Выдох.
Чумак дышит, давится воздухом. Слезы текут по грязным щекам.
— Я боюсь, — шепчет он. — Сержант, я очень боюсь.
— Все боятся. Это нормально.
— Я хочу домой.
Костин садится рядом, достаёт фляжку. Последний глоток. Протягивает Чумаку.
— Пей.
Чумак пьёт, закашливается. Вытирает рот.
— Спасибо.
Костин смотрит на него. Девятнадцать лет. Лицо детское, пушок на подбородке. Месяц назад, наверное, с девчонками гулял. В кино ходил. А теперь здесь. В этой бетонной дыре, окружённой людьми, которые хотят его убить.
— Как тебя дома зовут? — спрашивает Костин.
— Серёжа.
— Где живёшь?
— Рязань.
— Семья есть?
— Мать. Сестра.
— Думай о них. Когда страшно, думай о доме. Представляй, что ты там. Это помогает.
Чумак кивает.
Костин достаёт из кармана письмо. Бумага истрепалась, мягкая от пота. Разворачивает. Читает про себя, шевеля губами. «Андрюша, я так по тебе скучаю. Когда вернёшься? Мама спрашивает каждый день. Я говорю, скоро. Ты же обещал к лету. Держись там, пожалуйста. Береги себя. Я жду тебя. Я очень жду. Люба».
Костин складывает письмо, убирает обратно. К лету. Три месяца. Девяносто дней. Если каждый день, как сегодня, не доживёт.
— Сержант, — зовёт Петров. — Глянь-ка.
Костин подходит к амбразуре. Петров показывает вниз, левее села. Там, за холмом, видишь дым?
Костин щурится. Видит тонкую струйку дыма. Серая, почти незаметная.
— Костёр?
— Похоже. Человек десять, может, пятнадцать. Готовятся, — говорит Вихров. — Скоро полезут.
Костин берёт рацию.
— Лиса, Лиса, это Волк-два. Наблюдаю скопление противника. Координаты...
Но рация молчит. Только треск помех.
— Лиса, приём!
Молчание.
— Рация выдохлась? — спрашивает Вихров.
— Или забили, — отвечает Костин. — У них глушилки есть.
— Плохо! — Вихров сплёвывает. — Совсем плохо!
Костин откладывает рацию, считает боеприпасы. У него осталось четыре полных магазина и один неполный. Всего патронов сто тридцать. У Вихрова столько же. У Сидорова лента на двести, ещё одна запасная. У остальных по три-четыре магазина. Гранаты — восемь штук на всех. Если пойдут толпой, хватит на минуту стрельбы, может, две.
— Надо воду найти, — говорит Демидов. Рука у него распухла. Бинт промок кровью. — Без воды сдохнем раньше, чем они нас убьют.
— Где её тут найдёшь? — огрызается Зуев.
— В каске, — говорит вдруг Вихров. — Та, что в углу. Советская.
Костин подходит, поднимает каску. Внутри что-то плещется. Вода. Дождевая, наверное, собралась. Мутная, с ржавчиной, но вода.
— Годится, — говорит он.
Делят по глотку. Вода тёплая, горькая, пахнет металлом, но в горле сразу легче.
Проходит час, потом ещё один. Солнце в зените, жара невыносимая. Костин лежит в тени у стены, прикрывает лицо рукой. Голова раскалывается, в висках пульсирует. Хочется спать, но нельзя. Вихров дремлет у амбразуры, автомат на коленях. Сидоров чистит пулемёт медленно, методично. Чумак спит, свернувшись калачиком. Петров и Зуев играют в карты на патроны. У кого больше, тот выиграл. Демидов стонет тихо, держится за руку.
— Больно? — спрашивает Костин.
— Терпимо.
— Покажи.
Разматывает бинт. Рана воспалилась, края красные, опухшие. Гной сочится.
— Зараза, — говорит Костин. — Надо прижечь.
Достаёт фляжку со спиртом. Вихров дал утром. Льёт на рану. Демидов рычит, вцепляется в бетон ногтями. Костин бинтует заново. Туго.
— Держись, вечером эвакуируют. Врачи посмотрят.
Демидов кивает, не веря.
Вихров вдруг садится, хватает бинокль.
— Опять, — говорит он. — Метров двести, человек семь, ползут.
Костин смотрит. Боевики карабкаются по склону, используют каждый камень, каждую воронку. Ближе, чем в прошлый раз.
— Сидорыч, — зовёт он.
— Вижу. Ждут.
— Сто пятьдесят метров. Сто пятьдесят.
— Огонь!
Сидоров бьёт. Вихров бьёт. Петров и Зуев тоже. Грохот стоит такой, что уши закладывает. Гильзы сыплются дождём. Внизу боевики падают, прячутся, стреляют в ответ. Пули щёлкают по бетону, рикошетят, визжат. Один боевик прорывается ближе, метров тридцать, бросает гранату. Граната летит, кувыркается в воздухе, падает прямо в траншею. Костин видит её. РГД-5. Зелёная, рифлёная. Лежит у ног Чумака.
— Граната! — орёт он.
Бросается, хватает гранату, швыряет обратно наверх, успевает присесть. Взрыв над траншеей. Ударная волна бьёт вниз, осколки визжат. Один режет Костину щеку, жжёт, как раскалённый нож. Он зажимает рану рукой, кровь течёт сквозь пальцы. Боевик, который бросил гранату, лежит неподвижно. Граната разорвала ему грудь. Остальные откатываются. Стрельба затихает.
— Всё! — говорит Сидоров. — Отошли!
Костин опускается на колени, тяжело дышит. Рука в крови, щека горит. Чумак смотрит на него широко раскрытыми глазами.
— Ты... ты спас меня!
— Заткнись! — говорит Костин.
Вихров протягивает бинт. Костин прижимает к щеке, давит. Кровь останавливается.
— Повезло, — говорит Вихров. — Могло хуже быть.
— Знаю.
Считают патроны. Сидоров израсходовал сто пятьдесят. Осталась одна лента. У Костина три магазина. У остальных по два-три. Гранат — четыре.
— Мало, — говорит Петров.
— Хватит, — отвечает Костин. Не верит сам.
Смотрит на небо. Солнце клонится к западу, но медленно. Ещё часа четыре до заката. Потом сумерки. Потом ночь. Если доживут.
— Сержант, — говорит Вихров. — Слышь, а ты правда думаешь, нас эвакуируют?
Костин молчит. Потом говорит.
— Не знаю. Может, да. Может, нет.
— А если нет?
— Тогда будем прорываться сами. Через село.
— Через село? — Вихров усмехается, качает головой. — Ещё тот план.
— Других нет.
Проходит ещё час. Стрельбы нет. Тихо. Слишком тихо. Костин смотрит в бинокль. Боевики собираются внизу, за холмом. Много. Человек двадцать, может, тридцать. Готовятся к штурму.
— Скоро, — говорит он вслух.
— Знаю, — отвечает Вихров.
Они сидят, ждут. Солнце печёт. Вода кончилась. Во рту пересохло. Костин достаёт письмо, смотрит на него, не читает, просто держит, думает о Любе, о Воронеже, о квартире на третьем этаже, где пахнет борщом и чистым бельём, о том, как она встречает его у порога, обнимает, прижимается, тёплая, мягкая, живая.
Он вдруг понимает: может, больше не увидит. Может, сегодня последний день. Может, через час, два, три он будет лежать мёртвый на этом склоне, рядом с Макаровым и Коршуновым. И никто не узнает. Списки потерь не публикуют. Напишут матери: «Погиб при исполнении». Всё.
— Андрей, — зовёт Вихров. Он никогда не называет по имени, всегда «сержант».
— Что?
— Если что, передай моей жене, ну, что я не струсил.
Костин смотрит на него.
— Передам.
— А ты моей передай, что я её любил.
— Передам.
Они замолкают. Внизу раздаётся крик. Высокий, протяжный. Потом ещё, ещё. Боевики кричат, поднимают оружие над головой. Начинают подъём. Костин берёт автомат, проверяет магазин. Тридцать патронов. Снимает предохранитель.
— Приготовились, — говорит он. — Огонь открывать на сто метров, стрелять короткими, беречь патроны. Гранаты — когда совсем близко. Понятно?
Все кивают.
Боевики карабкаются вверх. Много. Человек тридцать, может, больше. Идут цепью, с криками, стреляют от бедра. Пули щёлкают по бетону, свистят над головой.
— Сто метров, — говорит Костин. — Огонь!
Начинается бой. Сидоров бьёт из пулемёта длинными очередями. ПКМ ревёт. Гильзы сыплются звонким дождём на бетон. Ствол раскаляется докрасна. Воздух над ним дрожит. Трассёры чертят красные линии вниз по склону. Пули поднимают фонтанчики пыли. Щёлкают по камням. Режут тела. Боевики падают, кричат, но остальные лезут дальше. Много. Слишком много.
Костин стреляет короткими. Три патрона, три патрона, три патрона. Автомат бьёт в плечо. Приклад горячий даже через бушлат. Видит в прицеле лицо. Молодое, бородатое. Рот открыт в крике. Нажимает спуск. Лицо исчезает в красном тумане. Следующая цель. Ещё. Ещё.
Вихров лежит у левой амбразуры, стреляет методично, спокойно. Каждый выстрел — попадание. Опыт. Афган научил. Петров кричит что-то, бросает гранату. Взрыв внизу, метрах в пятидесяти. Трое боевиков разлетаются на куски. Зуев стреляет от бедра, не целясь. Патроны улетают в небо, в землю, куда угодно.
— Целься! — орёт Костин. — Патроны беречь!
Зуев кивает, прижимается к амбразуре. Стреляет. Попадает.
Чумак сидит у стены, заряжает магазины дрожащими руками. Патроны сыплются на пол. Он собирает, давится слезами.
Боевики ближе. Восемьдесят метров. Семьдесят. Некоторые добежали до воронок, залегли, стреляют оттуда. Пули бьют по бетону, откалывают куски, один осколок режет Костину бровь. Кровь течёт в глаз. Он вытирает рукавом, не переставая стрелять.
— Гранату! — кричит Вихров.
Костин видит. Боевик замахнулся. Бросает. Граната летит по дуге. Падает перед траншеей. Все пригибаются. Взрыв. Земля осыпается внутрь. Пыль застилает всё. Костин кашляет. Плюётся грязью. Уши заложило. В голове звенит. Поднимается. Смотрит. Никто не ранен.
— Живы! — орёт он. — Стрелять!
Сидоров снова бьёт. Лента кончается. Последние патроны. Он кидает пустую. Хватает вторую. Последнюю. Заряжает, продолжает.
Костин меняет магазин. Последний. Пол-тридцать патронов.
— Все патроны! — кричит Петров. — У кого есть?
Никто не отвечает. Ни у кого нет.
Боевики ближе. Пятьдесят метров. Сорок. Видны лица, глаза, оскаленные зубы. Кричат что-то на чеченском. «Аллаху акбар», — слышит Костин снова и снова.
Зуев встаёт в полный рост, бросает последнюю гранату, замахивается, кидает. И в этот момент пуля пробивает ему горло. Он хватается за шею, глаза широко раскрыты, кровь хлещет сквозь пальцы. Падает на колени, потом вперёд, лицом в бетон. Дёргается, затихает.
— Зуев! — кричит Петров, ползёт к нему, переворачивает. Мёртв.
— Оставь! — орёт Костин. — Стреляй!
Петров хватает автомат Зуева, проверяет магазин. Пять патронов. Стреляет. Кончились. Бросает автомат, достаёт нож.
Боевики совсем близко. Тридцать метров. Двадцать. Вихров бросает гранату. Последнюю. Взрыв накрывает четверых. Они падают, корчатся. Остальные ныряют в воронки. Сидоров бьёт, бьёт, бьёт. Лента кончается. Пулемёт замолкает. Сидоров смотрит на него, потом на Костина.
— Всё, — говорит он, — патронов нет.
— У меня пятнадцать, — говорит Костин.
— У меня десять, — говорит Вихров.
— У меня ноль, — шепчет Чумак.
Петров молчит. У него нож.