Боевики поднимаются из воронок, идут дальше. Пятнадцать метров. Десять. Костин стреляет. Один падает. Ещё. Ещё. Магазин пустой. Он роняет автомат, хватает нож. Вихров стреляет последние патроны. Потом достаёт гранату, держит в руке, палец на чеке.
— Подойдут совсем близко — подорву, — говорит он. — Себя и их.
Костин кивает.
И вдруг боевики останавливаются метрах в семи от траншеи, залегают, стреляют, но не лезут дальше.
— Чего ждут? — шепчет Чумак.
— Темноты, — отвечает Вихров. — Добьют нас в темноте.
Костин смотрит на небо. Солнце садится за горы, красное, огромное. Тени длинные, чёрные. Минут двадцать — и стемнеет совсем. Стрельба затихает. Боевики кричат что-то по-чеченски, смеются.
Костин осматривается. Зуев мёртв, лежит в углу траншеи, лицо в крови. Петров сидит рядом, держит нож, рука трясётся. Демидов лежит у стены, без сознания, рука раздулась до локтя, чёрная, гангрена начинается. Чумак плачет, уткнувшись лицом в колени. Сидоров сидит у пулемёта, курит, смотрит в пустоту. Вихров держит гранату, гладит её как живую.
— Четверо! — говорит Костин вслух. — Из восьми осталось четверо!
— Трое! — поправляет Вихров, кивая на Демидова. — Он не жилец.
Костин подползает к Демидову, трогает шею. Пульс слабый, редкий, лицо серое, губы синие, дышит еле-еле.
— Демидыч, — зовёт он. — Слышишь?
Демидов не отвечает. Костин достаёт шприц-тюбик с промедолом из аптечки, колет в бедро. Может, поможет, может, нет.
Чумак поднимает голову. Лицо в грязи, слезах, соплях.
— Нас бросили, — говорит он. Голос ломается. — Нас сдали, сержант. Эвакуации не будет. Мы все тут сдохнем, и никто не узнает. Никто не узнает.
Костин молчит, потому что Чумак прав.
— Успокойся, боец, — говорит Вихров. — Достает флягу, делает глоток, передаёт Чумаку. — В Афгане я три дня в окружении сидел. Один, без патронов, без воды. Выжил. И здесь выживем.
— Как? — Чумак пьёт, давится, кашляет. — Как?!
— Прорвёмся, — отвечает Вихров.
— Куда? Там тридцать человек.
— Не тридцать. Человек пятнадцать осталось. Мы половину положили.
— И что с того?
Вихров усмехается, затягивается.
— Значит, ещё пятнадцать положим.
Костин берёт рацию, пытается вызвать базу.
— Лиса, Лиса, это Волк-два, приём.
Треск помех, потом тишина. Он вертит ручку настройки, меняет частоту.
— Лиса, приём!
Молчание.
— Рация молчит? — спрашивает Сидоров.
Костин осматривает рацию. Осколок пробил корпус, разворотил микросхемы. Мёртвая.
— Да.
— Очень плохо. — Сидоров сплёвывает. — Значит, мы одни.
Костин откладывает рацию, смотрит на бойцов. Четверо. Вихров ранен, осколок в плече, бушлат пропитан кровью. Сидоров цел, но без патронов. Чумак контужен, в шоке. Демидов умирает. Патронов нет, гранат нет. Вода кончилась, рация не работает. Скоро ночь, и внизу, в темноте, ждут боевики.
Костин достаёт письмо, разворачивает. Читает последний раз. Буквы расплываются. То ли кровь в глазах, то ли слёзы. «Андрюша, я так по тебе скучаю. Когда вернёшься?» Никогда, думает он. Никогда, Люба.
Складывает письмо, убирает в карман. Застёгивает.
— Слушайте меня, — говорит он. — Эвакуации не будет. Рация мертва. Патроны кончились. Сидеть и ждать — значит помереть. Остается одно — дождаться полной темноты и уходить.
— Куда? — спрашивает Петров.
— Вниз, к своим, через село.
— Через село? — Петров смеётся истерично. — Там же духи, они нас порежут.
— Может быть, может, нет. Но если останемся здесь — точно порежут. Ночью полезут — и всё.
— А Демидов? — спрашивает Чумак. — Его как?
Костин смотрит на Демидова. Тот лежит неподвижно, дышит хрипло, с присвистом.
— Нести его — значит замедлиться, значит всех положить.
— Оставим, — говорит он тихо.
— Что? — Чумак вскакивает. — Ты очумел, что ли? Своих не бросают!
— Он умирает, Серёжа. Гангрена. Он не выживет.
— Но мы не можем его просто...
— Можем. Должны. Иначе все умрём.
Чумак смотрит на него, потом на Демидова. Плачет.
Вихров встаёт, подходит к Демидову. Садится рядом, кладёт руку ему на грудь.
— Прости, брат, — шепчет он.
Сидоров крестится, Петров отворачивается. Костин закрывает глаза.
Когда открывает, уже почти темно.
— Готовимся, — говорит он. — Берём только оружие. Всё лишнее оставить. Идём тихо, быстро. Держимся вместе. Если кто ранен — оставляем. Если кто попал в плен — сами знаете, что делать.
Достаёт нож, проверяет лезвие. Острое. Вихров держит гранату. Последнюю. Показывает Костину.
— Эту оставлю Демидычу. Если духи найдут, хоть их с собой заберёт.
Костин кивает. Вихров кладёт гранату Демидову в руку, сжимает его пальцы на чеке.
— Прощай, Демидыч.
Демидов не отвечает. Может, не слышит. Может, уже ушёл.
Темнеет окончательно. Звёзды вспыхивают над головой, холодные, далёкие. Луна растущая. Серп. Видно плохо, но видно. Внизу боевики разжигают костёр. Пламя колышется, тени пляшут. Слышны голоса, смех.
— Празднуют, гады! — шепчет Сидоров. — Думают, мы тут сидим, трясемся от страха.
— Пусть думают! — говорит Костин. — Пошли!
Выдираются из траншеи. Осторожно, по одному. Костин первым. За ним Вихров, Чумак, Сидоров, Петров. Ползут вниз по склону, в обход костра. Камни, глина, темнота. Слышно, как боевики говорят. Близко, метрах в пятидесяти. Один смеётся, другой поёт что-то. Костин замирает, показывает рукой: ждать. Лежат, не дышат.
Боевик встаёт, идёт в сторону. Справляет нужду, отвернувшись. Метрах в десяти от Костина. Можно достать ножом. Но если он крикнет — всё, конец. Костин ждёт. Боевик заканчивает, идёт обратно. Садится у костра.
— Дальше, — шепчет Костин.
Ползут. Метр за метром. Глина липнет к рукам, к лицу. В темноте ничего не видно. Ориентируются на звук, на чутьё. Проходит час, может, два. Времени не чувствуют. Слышно, как костёр трещит. Потом голоса затихают. Боевики уснули.
Костин поднимается в полный рост. Идёт, пригнувшись. Остальные за ним. Обходят костер стороной, спускаются ниже. Впереди Бамут. Развалины чёрные, зловещие в лунном свете. Окна пустые, как глазницы черепа.
— Туда? — шепчет Чумак.
— Туда.
Входят в село. Первая улица. Разрушенные дома, воронки, трупы. Пахнет гарью, порохом, смертью. Идут вдоль стен, прижимаясь к развалинам. Тихо. Слишком тихо. Костин останавливается. Слышит что-то. Шаги. Справа.
— Ложись.
Все падают. В переулке показываются двое боевиков. Автоматы, фонарики. Идут, светят по углам. Костин достаёт нож. Вихров тоже. Ждут. Боевики ближе. Пять метров, три. Один светит фонариком в их сторону. Костин бросается. Нож входит в горло до рукояти. Боевик хрипит, падает. Вихров режет второго, быстро, профессионально. Горло, сердце. Тот оседает, не крикнув.
— Взять автоматы! — шепчет Костин.
Хватают АКМ, магазины. Теперь есть чем стрелять. Идут дальше. Вторая улица. Третья. Где-то вдали лает собака. Где-то кричит кто-то.
— Близко, — шепчет Вихров. — Наши близко.
Но тут из подвала выскакивает боевик. Орёт что-то, стреляет. Пули щёлкают рядом. Костин бьёт в ответ. Боевик падает. Но крик услышали. Из других подвалов выбегают ещё. Много.
— Бежим! — орёт Костин.
Бегут. По улице, между развалин. Сзади стрельба, крики, пули свистят, бьют по камням. Петров спотыкается, падает, поднимается, но пуля пробивает ему спину. Он падает снова, хватается за землю.
— Петров! — кричит Чумак.
— Оставь! — Костин тащит его за руку. — Бежим!
Бегут. Петров остаётся лежать. Стреляют по нему ещё, пока не замолкает.
Впереди развалина большая. Входят внутрь, ныряют в подвал. Темнота, тишина. Слышат, как боевики бегут мимо, кричат, ищут. Сидят, прижавшись к стене. Дышат тяжело, хрипло. Трое. Костин, Вихров, Чумак. Из восьми.
— Мы окружены, — шепчет Чумак. — Патронов почти нет. Мы умрём здесь.
Костин молчит, потому что Чумак прав: они окружены, патроны на исходе, и ночь только начинается. Подвал холодный, сырой, пахнет плесенью и чем-то тухлым. Костин прижимается спиной к бетонной стене, слушает. Наверху шаги, голоса. Боевики ходят, ищут, кричат что-то друг другу. Чумак дрожит всем телом. Зубы стучат так громко, что Костин боится: услышат. Прижимает ладонь ему к губам.
— Тихо! — шепчет в ухо. — Тише!
Чумак кивает, но трясётся ещё сильнее. Вихров сидит у противоположной стены, держит автомат. Дышит тяжело, хрипло. Рана в плече кровоточит. Бушлат мокрый, тёмный. В темноте не видно лица, только белки глаз блестят.
Костин достаёт зажигалку, щёлкает. Крошечное пламя вспыхивает, дрожит. Осматривается. Подвал небольшой, метров пять на пять. Бетонные стены, потолок низкий. В углу мусор, обломки кирпича, чья-то рваная одежда. И дыра в стене. Тёмная, квадратная. Проход.
— Туда! — шепчет Костин.
Вихров смотрит, кивает. Подползают к проходу. Костин светит зажигалкой внутрь. Бетонный тоннель. Узкий, метр двадцать высотой. Уходит вглубь, во тьму. Советский, старый. Стены покрыты ржавчиной, кое-где обвалилась штукатурка.
— Военный объект, — говорит Вихров. — Ракетная база. Здесь же километры этого дерьма под землёй.
— Может, выведет к нашим?
— Может. А может, в ловушку.
— Другого пути нет.
Вихров усмехается, кашляет, изо рта кровь.
— Нет, — соглашается он.
Залезают в тоннель. Костин первым, за ним Чумак, замыкает Вихров. Ползут на четвереньках. Бетон под ладонями холодный, скользкий. Пахнет сыростью и чем-то химическим. Старое топливо, может, солярка. Зажигалка гаснет. Темнота абсолютная. Костин щёлкает снова. Пламя еле держится.
— Береги, — говорит Вихров. — Газ кончится — всё, застрянем.
Идут дальше. Тоннель поворачивает влево, потом вправо. Узкий, душный. Воздух спёртый, дышать тяжело. Чумак сопит за спиной, хрипит. Проходит метров пятьдесят, может, сто. В темноте расстояния не чувствуются. Тоннель разветвляется. Три прохода: налево, прямо, направо.
— Куда? — спрашивает Чумак.
Костин светит в каждом. Одинаковые. Тёмные. Бетонные.
— Прямо, — решает он наугад.
Ползут дальше. Ещё метров тридцать. Колени болят. Ладони стёрты. Автомат цепляется за стены. Тянет назад. Вдруг впереди звук. Хриплое дыхание. Стон. Костин замирает. Поднимает зажигалку. На полу тоннеля лежит человек. Камуфляж. Чёрная повязка на голове. Боевик. Молодой, лет двадцать. Лицо серое от боли. Нога оторвана выше колена. Ткани обуглены. Пахнет горелым мясом. Вокруг лужи крови, чёрная, липкая. Он смотрит на Костина. Глаза широко раскрыты, полны страха и боли.
— Русские, — шепчет он. Русский, с акцентом, но понятный.
Костин поднимает автомат, целится в лицо.
— Не, не надо, — хрипит чеченец. — Я... я умираю уже.
Костин смотрит на него, видит мальчишку, такого же, как Чумак, такого же, как Макаров.
— Пожалуйста, — шепчет боевик. — Воды.
— Нет воды, — говорит Костин.
— Тогда убей. Быстро.
Костин молчит, палец на спуске.
— Вы не выйдете, — хрипит чеченец. — Здесь лабиринт. Все умрут.
— Мы уже мертвецы, — отвечает Костин.
Стреляет. Один выстрел. Звук оглушительный в замкнутом пространстве. Чеченец дёргается, затихает. Чумак за спиной всхлипывает.
— Пошли, — говорит Костин.
Обходят труп, ползут дальше. Зажигалка гаснет. Щёлкает снова. Не зажигается. Ещё раз. Крошечное пламя, еле видимое.
— Кончается, — говорит Вихров.
— Знаю.
Тоннель поднимается вверх. Крутой подъём, по наклонной. Карабкаются, скользят. Чумак хватается за Костина, тянет вниз.
— Давай, Серёжа, — говорит Костин. — Ещё немного.
Чумак тянется, стонет, но лезет.
Выходит в помещение. Большое, метров десять на десять. Потолок высокий, бетонные колонны. Костин светит зажигалкой последний раз. Видит лестницу, ведущую вверх. Железную, ржавую. Зажигалка гаснет окончательно.
— Всё! — говорит Вихров. — Газ кончился.
Темнота. Беспросветная. Костин идёт на ощупь, находит лестницу. Железо холодное, мокрое.
— Наверх, — говорит он.
Поднимаются. Ступени скрипят, дребезжат. Вихров поднимается последним, тяжело, хрипло дышит. Наверху дверь, железная, приоткрытая. Костин толкает. Дверь поддается со скрипом. Выходит в подвал. Другой. Больше, чем тот, где прятались. Бетонные стены, разбитые ящики, старые покрышки. И голоса. Прямо над головой. Боевики.
Костин замирает, слушает. Голоса громкие, спокойные. Разговаривают, смеются. Много голосов. Человек десять, может, пятнадцать.
— Где мы? — шепчет Чумак.
Костин ползёт к лестнице, ведущей наверх из подвала. Осторожно выглядывает. Видит первый этаж разрушенного дома. Костёр горит посреди комнаты. Вокруг сидят боевики. Автоматы, РПГ, патронные ленты. Едят, пьют, курят. Костин опускается обратно.
— Мы в центре села, — шепчет он. — Прямо среди них.
— Очуметь, — выдыхает Вихров.
Сидят в темноте. Молчат. Проходит час, может, два. Голоса затихают. Костёр догорает. Слышно храп.
— Спят, — шепчет Костин.
— Что делать? — спрашивает Чумак.
Костин думает. Пробиваться наверх — мгновенная смерть. Идти обратно в тоннель — заблудиться в темноте.
— Остается одно — ждать рассвета, — говорит он. — Артиллерия утром отработает, тогда под шумок выйдем.
— А если не отработает?
— Тогда умрём здесь.
Вихров кашляет, долго, мучительно, давится кровью, плюётся.
— Вихров, — зовёт тихо Костин. — Как ты?
— Хреново, сержант. Рана не останавливается. Кровью блюю.
— Держись.
— Стараюсь.
Проходит ещё час. Костин дремлет, прислонившись к стене. Голова кружится от усталости, голода, обезвоживания. Чумак спит рядом, сопит. Вихров сидит в углу, не спит. Курит в темноте, кончик сигареты светится красным.
— Сержант, — зовёт он тихо.
— Что?
— Если я не выберусь, передай моей Галке, что я её любил. И сына — пусть растёт хорошим.
— Сам передашь.
— Нет, я тут останусь. Чую.
— Не болтай!
— Не болтаю. Лёгкое пробито. До утра дотяну, а дальше не знаю.
Костин молчит.
— Передашь, — настаивает Вихров.
— Передам.
— Спасибо, Андрюха.
Замолкают.
Рассвет приходит незаметно. Темнота бледнеет, становится серой. В подвал просачивается свет сквозь щели в потолке. Костин смотрит на Вихрова. Тот сидит, откинув голову на стену. Лицо белое, восковое, губы синие. Бушлат насквозь пропитан кровью, дышит еле-еле.
— Вихров! — зовёт Костин.
Тот открывает глаза, улыбается слабо.
— Дожил! — шепчет он. — Дожил до рассвета!
Наверху начинается движение. Боевики просыпаются, говорят, собираются. Костин смотрит на часы. Шесть тридцать. Артиллерия обычно в это время начинает. Ждёт. Одну минуту, две, пять. Молчание.
— Где артиллерия? — шепчет Чумак.
— Не знаю.
Проходит десять минут. Пятнадцать. И вдруг вой. Далекий, нарастающий. «Град».
— Вот он.
Начинаются взрывы. Ракеты ложатся по селу. Близко. Очень близко. Дом сотрясается, штукатурка сыплется с потолка. Наверху боевики кричат, бегут.
— Сейчас, — говорит Костин. — Пошли.
Поднимаются по лестнице. Костин первым. Автомат наизготовку. Выглядывает. Первый этаж пуст. Боевики выбежали на улицу, прячутся от обстрела.
— Быстро!
Выбегают из подвала. Чумак за Костиным. Вихров замыкает. Идут к выходу из дома. И тут в дверях появляется боевик. Молодой, автомат на плече. Видит их, замирает на секунду. Костин стреляет первым. Очередь в грудь. Боевик падает. Но выстрел услышали. Из-за угла выскакивают ещё двое. Стреляют. Пули бьют по стенам. Осколки кирпича летят в лицо. Костин ныряет за колонну. Стреляет в ответ. Один боевик падает. Второй прячется.
Чумак стреляет тоже, дико, не целясь. Магазин пустеет за секунды.
— Назад! — кричит Костин. — В подвал!
Отступают. Вихров прикрывает, стреляет короткими очередями. Боевики лезут в дом, много, человек семь, восемь. Спускаются в подвал. Костин толкает Чумака к двери в тоннель.
— Беги, туда!
Чумак ныряет в проход. Вихров останавливается у лестницы, разворачивается лицом к боевикам.
— Вихров, пошли! — кричит Костин.
Тот качает головой.
— Не успею. Прикрою.
— Рот закрой! Побежали!
— Беги, Андрей, береги пацана.
Достаёт гранату. Ту самую, последнюю. Палец на чеке.
— Вихров! Галке передай, что я их любил!
Выдёргивает чеку. Держит гранату в руке, считает секунды. Боевики спускаются по лестнице. Трое, четверо. Вихров бросает гранату прямо в них. Взрыв. Лестница разлетается на куски. Стены трескаются, потолок обваливается. Грохот, пыль, темнота.
Костин не видит, что с Вихровым. Знает только: его больше нет. Бежит в тоннель. Ползёт на четвереньках, быстро, задыхаясь. Слышит за спиной крики, стрельбу. Догоняет Чумака. Тот ползёт, плачет, стонет.
— Быстрее!
Ползут. Тоннель разветвляется. Костин выбирает наугад, налево. Ещё метров пятьдесят. Сто. За спиной тишина. Может, не полезли следом. Может, завалило проход. Тоннель поднимается, лестница, железная дверь. Костин толкает, не открывается. Толкает сильнее, дверь поддается, выходит на улицу. Окраина села, развалины, воронки, рассвет. Артналёт продолжается, вдали взрывы, дым. Костин падает на землю, дышит тяжело, хрипло. Чумак рядом, лежит лицом вниз.
— Живой? — спрашивает Костин.
— Живой! — шепчет Чумак.
Смотрит вокруг, видит, что они на северной окраине, там, где должны быть свои. Встаёт, тянет Чумака за руку.
— Вставай, идём.
Идут, спотыкаясь, пошатываясь. Пересекают пустырь, заваленный обломками. Впереди блокпост. БТР, флаг, солдаты.
— Свои! — кричит Костин. — Свои! — размахивает руками.
Чумак тоже кричит. Солдаты поворачиваются, поднимают автоматы, целятся.
— Свои! Волк-два! Свои!
Один из солдат опускает автомат, бежит к ним.
— Стой! Опознай себя!
— Сержант Костин, группа Волк-два! Вчера занимали высоту!
Солдат подбегает, смотрит на них. Грязные, в крови, оборванные.
— Господи! — говорит он. — Вы откуда?
— Из ада, — отвечает Костин.
Ведут их на блокпост, дают воды. Костин пьёт жадно, давится, кашляет. Чумак пьёт тоже, плачет. Подходит капитан Рыбаков, лицо обгоревшее, каска сбита набок.
— Сержант Костин, — говорит он, — вас считали погибшими.
— Почти, товарищ капитан. Остальные мертвы, все.
Рыбаков молчит, кивает.
— Ты молодец, сержант. Вытащил хоть одного.
Костин смотрит на него. Хочет сказать: не молодец, не герой. Просто выжил. Случайно. Но молчит.
Стрельба в селе затихает. Артиллерия замолкает. Тишина. Странная, оглушительная. Костин падает на землю. Лежит на спине. Смотрит в небо. Серое, облачное. Живой. Он живой. Не верит.
Костин открывает глаза. Белый потолок, запах лекарств и хлорки. Палатка медсанбата. Лежит на раскладушке, укрытой одеялом. Тело ватное, тяжёлое. Голова кружится. Поворачивает голову. Рядом ещё раскладушки. На них раненые. Кто-то стонет, кто-то спит. В углу врач, молодой лейтенант в белом халате, перевязывает кому-то ногу. Костин пытается сесть. Боль пронзает тело. Рёбра, спина, руки. Всё болит. Падает обратно. Дышит тяжело. Врач замечает, подходит.
— Лежать! — говорит он. — Не двигаться!
— Чумак, — хрипит Костин. — Рядовой Чумак. Где он?
Врач показывает на раскладушку в углу. Там лежит Чумак, лицом к стене. Спина забинтована, повязка чистая, белая.
— Живой?
— Живой! Осколок застрял между рёбрами. Вытащили. Повезло. Лёгкое не задело. Будет жить.
Костин выдыхает, закрывает глаза. Чумак жив. Хоть один.
— Остальные? — спрашивает он. — Из моей группы.
Врач молчит, потом говорит тихо.
— Вы вдвоём, больше никого.
Костин кивает, знал, но всё равно больно слышать. Макаров, Коршунов, Зуев, Петров, Демидов, Сидоров, Вихров. Семеро мёртвых, двое живых.
— Сколько я спал? — спрашивает он.
— Сутки. Привезли вас вчера утром. Обезвоживание, контузия, порезы, ссадины. Ничего серьёзного. Отлежитесь пару дней — и как новенький.
Врач уходит. Костин лежит, смотрит в потолок. Слышит, как где-то далеко ухает артиллерия. Бамут снова бомбят. Снова штурмуют. Снова умирают. Засыпает.
Просыпается, когда стемнело. Чумак сидит на своей раскладушке, смотрит в пол. Лицо бледное, глаза пустые.
— Серёжа! — зовёт Костин.
Чумак поднимает голову, смотрит на него.
— Сержант, как ты?
— Живой.
— Спина болит?
— Болит.
— Терпимо?
— Терпимо.
Молчат. Потом Чумак говорит:
— Они все погибли из-за меня.
— Не из-за тебя.
— Из-за меня. Я тормозил. Я боялся. Я...
— Заткнись, — обрывает Костин. — Ты выжил. Это главное. Вихров отдал жизнь, чтобы ты... Ты выжил. Не обесценивай это.
Чумак опускает голову, плачет. Беззвучно, плечи трясутся. Костин встаёт, пошатываясь. Подходит, садится рядом. Кладёт руку ему на плечо.
— Ты молодец, Серёжа. Ты прошёл ад и выжил. Это дорогого стоит.
— Я хочу домой, — шепчет Чумак. — Я так хочу домой.
— Скоро. Осталось немного.
Ложь, но добрая.
Через три дня Костина выписывают. Дают новый бушлат, новые берцы. Старые выбросили. В крови, в грязи, изорванные. Автомат тот же. Проверили, почистили, вернули. Возвращается на блокпост. Тот же самый, где всё началось. БТРы, брезент, костёр. Только лиц почти не узнаёт. Новое пополнение. Молодые, зелёные. Такие же, каким был Макаров.
Старшина Гаврилов сидит на ящике, курит, видит Костина, кивает.
— Жив, сержант.
— Жив, старшина.
— Слыхал, ты через всё село прошёл, один с пацаном.
— Не один. С товарищами. Просто не все дошли.
Гаврилов затягивается, смотрит вдаль, на Бамут. Село дымится, как всегда, чёрные столбы поднимаются к небу.
— Вчера восьмой штурм был, — говорит он. — Взяли две улицы. Потеряли взвод. Сегодня откатились. Завтра опять пойдём.
— Знаю.
— Ты в строю?
— В строю.
Гаврилов кивает.
— Хорошо. Нужны опытные, а то одни зелёные.
Костин садится у костра, греет руки. Холодно. Март заканчивается, но морозы ещё держатся по ночам. Достает письмо. Бумага истрепалась совсем, рвётся по сгибам. Разворачивает осторожно. «Андрюша, я так по тебе скучаю. Когда вернёшься? Мама спрашивает каждый день. Я говорю, скоро. Ты же обещал к лету. Держись там, пожалуйста. Береги себя. Я жду тебя. Я очень жду. Люба».
Костин читает и думает. О чём думает? О том, что лето не скоро. О том, что он может не доживёт. О том, что Люба ждёт, а он не знает, вернётся ли. Думает о Вихрове. О том, как он умер, прикрывая их. О его жене Галке, о сыне. Надо будет написать им. Сказать, что он не струсил. Что умер героем. Думает о Сидорове, о Петрове, о Демидове, о Макарове, о Зуеве, о Коршунове. Семеро. Семь жизней. Семь семей, которые ждут, не зная, что ждать больше не надо.
Складывает письмо. Убирает в карман. Застёгивает. К нему подходит капитан Рыбаков. Лицо обгоревшее, глаза усталые. Садится рядом.
— Как ты, сержант?
— Нормально, товарищ капитан.
— Готов к бою?
— Всегда готов.
Рыбаков усмехается.
— Завещание написал?
— Нет.
— Напиши. Завтра снова идём. Девятый штурм.
Костин смотрит на него.
— Опять Бамут?
— Опять. Приказ сверху. Взять любой ценой.
— Понял.
Рыбаков встаёт, хлопает его по плечу.
— Ты молодец, Костин. Вытащил пацана. Это дорогого стоит.
Уходит. Костин сидит, смотрит на Бамут. Село внизу, в долине. Развалины, дым, смерть. Бессмертная крепость. Её штурмуют уже девять раз. И будут штурмовать десятый, двадцатый, сотый. Пока не возьмут. Или пока не закончатся люди.
Он достаёт блокнот, ручку, пишет письмо. «Люба. Люба, я до сих пор не понимаю, за что мы умираем. Бамут — это просто село, развалины. Но мы снова пойдём туда, потому что приказ, потому что нельзя оставлять своих, потому что если мы не пойдём, кто пойдёт? Я больше не верю, что мы возьмём эту проклятую крепость, но я знаю: мы будем пытаться снова и снова, до последнего. Не знаю, вернусь ли я, не знаю, увижу ли тебя снова, но если что, знай: я любил тебя, всегда любил. Твой Андрей».
Складывает письмо, убирает в конверт, подписывает адрес, отдаёт старшине, тот отправит в тыл.
Ночь проходит тяжело. Костин не спит. Лежит на спальнике, смотрит в звёзды. Думает о завтрашнем дне, о том, что опять пойдут в село, опять будут умирать. И он может быть следующим.
Утро приходит серое, холодное. Подъём в пять утра. Чай быстрый, сухари с тушёнкой. Костин жуёт, не чувствуя вкуса. Строится у БТРов. Рота, человек восемьдесят. Половина — новички. Молодые лица, испуганные глаза, смотрят на Бамут, бледнеют. Костин проверяет автомат. Магазин, патрон, предохранитель. Привычка. Успокаивает. Рыбаков обходит строй. Смотрит на бойцов.
— Рота! — командует он. — Слушай мою команду! Занять центральную площадь, закрепиться. Артиллерия отработала, авиация тоже. Сопротивление будет. Держитесь вместе, прикрывайте друг друга. Вопросы?
Молчание.
— Тогда по машинам.
Рота, смирно. Все выпрямляются.
— К машинам! Шагом! Марш!
Идут к БТРам. Садятся внутрь. Тесно, душно, пахнет соляркой. Двигатель ревёт. Люк закрывается. Едут. Костин сидит, прижав автомат к груди. Рядом молодой рядовой. Лет восемнадцать. Лицо в прыщах. Дрожит.
— Первый раз? — спрашивает Костин.
Рядовой кивает.
— Не ссы! — говорит Костин. — Главное — слушай команды и не геройствуй! Увидишь духа — стреляй! Попал в засаду — к земле! Ранило — кричи — вытащим!
Рядовой смотрит на него широкими глазами.
— А если убьют?
Костин пожимает плечами.
— Значит, убьют! Все мы там будем!
БТР останавливается. Люк открывается.
— Выходи!
Выпрыгивают. Вокруг — Бамут. Те же развалины, те же воронки, тот же запах гари и смерти. Рыбаков командует.
— Рота, в цепь! Дистанция пять метров! Вперёд!
Идут. Цепью, с интервалом. Входят в село. Первая улица, вторая. Тихо. Слишком тихо. Костин знает: это обман. Сейчас начнется.
И начинается. Из подвала выскакивает боевик. РПГ. Стреляет в БТР. Попадание. БТР вспыхивает, взрывается. Горящие люди выпрыгивают из люков. Ещё боевики. Из окон, из-за стен, из-под земли. Открывают огонь. Начинается бой. Костин падает на землю, стреляет. Рядом падает молодой рядовой. Пуля в голову. Мёртв. Костин ползёт к стене, прижимается. Стреляет короткими. Видит, как падают свои. Много. Слишком много. Рота откатывается. Рыбаков кричит в рацию. Матерится. Зовёт подкрепление. Отступают. Выходят из села. Несут раненых, убитых. Опять не взяли.
Вечером Костин сидит на блокпосте, смотрит на Бамут. Село дымится. Непобедимое. Бессмертное. Старшина Гаврилов подходит, садится рядом.
— Девятый штурм, — говорит он. — Девятый раз не взяли.
— Возьмём в десятый, — отвечает Костин. Не верит сам.
— Может, и возьмём, а может, нет. Эта крепость сожрала уже батальон и будет жрать дальше.
Молчат.
— Как думаешь, старшина? — спрашивает Костин. — За что мы умираем?
Гаврилов затягивается, думает.
— Не знаю, сержант. В Афгане я думал: за интернациональный долг. Здесь думаю: за Россию. Может, просто потому, что приказ. А может, потому, что кто-то должен. Кто-то должен.
— Да. Кто-то должен.
Костин достаёт автомат. Проверяет магазин. Тридцать патронов. Снимает, ставит обратно. Завтра снова пойдут. В десятый раз. В сотый. Снова и снова. До последнего.
Бамут был полностью занят федеральными войсками только в мае 1996 года после четырнадцати месяцев непрерывной осады и штурмов. Официальное число погибших российских солдат при взятии Бамута не разглашается до сих пор.
Сержант Андрей Костин вернулся домой в августе 1996 года. Рядовой Сергей Чумак был комиссован по ранению в апреле 1995 года. Старшина Михаил Вихров посмертно представлен к Ордену Мужества. Награда передана вдове.