Мне было лет пять, может шесть. Я этого толком и не помню — мне потом папа рассказывал. Много раз и всегда одинаково, все время качая головой: «Цирк у нас был, а не семья.»
Начиналось всегда одинаково. Я просыпалась ночью горячая, как печка. Лоб — ладонь не удержишь. Мама хваталась за градусник — тридцать девять и пять. Давала сироп. Через полчаса мерила снова — тридцать девять и восемь. Обтирала мокрым полотенцем. Свечку ставила. Снова мерила — сорок. Температура не падала. Она вообще ни на что не реагировала, как будто назло.
А потом начиналось то, чего мама выдержать не могла.
Меня рвало. Не просто тошнило, а фонтаном, прямо как в том самом страшном кино. Мама говорила: «Я не понимала, как в таком маленьком человеке столько всего помещается.»
Я ревела, мама ревела, простыни мокрые, пижама мокрая, всё вокруг мокрое...
И вот тут у мамы начиналось своё. Она видела, как я мучаюсь, и ей становилось плохо. По-настоящему плохо. Не «ой, нервничаю», а бледнела, руки тряслись, давление падало, и она сама начинала сползать по стенке. Папа говорил, что она белела прямо на глазах, как бумага. Каждый раз.
И вот картина. Ночь. Двухкомнатная квартира. В одной комнате я — горю, меня выворачивает наизнанку. В другой мама — лежит на диване, бледная, с мокрой тряпкой на лбу. И между ними мечется папа. Туда — ко мне, полотенце подставить. Сюда — к маме, воды дать. Туда. Сюда. Туда. Сюда.
А потом он сдавался и звонил в скорую.
«Алло, ребёнку плохо, температура сорок, рвота…»
Клал трубку. Набирал снова.
«Алло, и жене тоже… Да, по тому же адресу. Да, два вызова. Нет, разные пациенты…»
Папа рассказывал, что однажды диспетчер переспросила: «У вас что там, эпидемия?» Он ответил: «У меня семья.»
Приезжали две бригады. Иногда почти одновременно — и тогда в нашей маленькой прихожей стояли четыре человека в куртках, с чемоданами, и все разувались. Папа потом шутил, что ему надо было ковёр убирать и табуретки к стенке двигать заранее, как только у меня лоб становился горячим.
Одна бригада — ко мне. Фельдшер щупал живот, светил фонариком в горло, мерил температуру. Укол. Анальгин с димедролом — тогда так делали. Я орала так, что соседи наверняка думали, что у нас тут убийство.
Вторая бригада — к маме. Давление, корвалол, что-то ещё. Мама лежала тихо и только спрашивала: «Как она? Как доча?» Ей говорили: «С дочкой разберутся, вы за собой следите.» А она всё равно спрашивала.
Папа стоял в коридоре между двумя комнатами и не знал, куда смотреть. Ему предлагали валерьянку — он отказывался. Говорил: «Мне нельзя, я тут единственный в сознании.»
Потом бригады уезжали. Температура потихоньку ползла вниз. Мама приходила в себя, вставала, шла ко мне. Ложилась рядом на мокрую от пота простыню и гладила по голове. А папа шёл на кухню, садился на табуретку и курил в форточку — хотя мама сто раз просила не курить в квартире. В такие ночи она не ругалась.
Это повторялось раза четыре или пять, каждую зиму. Я подросла — переросла, как сказала врач в поликлинике. Перестало рвать, температура стала сбиваться нормально. Мама тоже окрепла, перестало давление прыгать. Папа сказал: «Ну наконец-то у меня одна бригада свободна.»
Мне сейчас тридцать два. У меня своя дочка. И когда у неё поднимается температура, я чувствую, как внутри что-то сжимается. Не падаю, не бледнею — научилась держать. Но понимаю маму. Господи, как я её теперь понимаю.
А папе я недавно сказала: «Пап, ты же герой, что тогда не свихнулся с нами двумя». Он усмехнулся и ответил: «А я был близок. Просто третью бригаду вызывать было неудобно.»
Вот такую историю я услышал от женщины, ребенка которой вез в больницу с острым аппендицитом, что, впрочем, уже совсем другая история, а что вы думаете после прочтения этой?
Пожалуйста, поделитесь своим мнением и оценкой этой истории. Поднятый вверх палец — знак интереса к темам, которые я здесь поднимаю.
Ваш автор, Саша Док.