Молния на узкой шерстяной юбке намертво застряла на середине бедра. Я потянула за собачку вверх, потом вниз — бесполезно. Дешевый металл впился в ткань.
В примерочной торгового центра гудели люминесцентные лампы. Они заливали крошечную кабинку мертвым, синюшным светом, в котором моя кожа казалась бумажной. Слева от зеркала на крючке висела моя повседневная одежда, справа — ценник от этой дурацкой юбки, жесткий, картонный. Он колол мне запястье при каждом движении.
Экран телефона, брошенного на серый пуфик, загорелся. Сообщение от Олега.
«Мама спрашивает, ты перевела первую часть? Ей нужно сегодня подтвердить бронь в санатории. Не тяни, пожалуйста».
Я опустила руки. Я вдруг начала очень внимательно изучать стык между зеркалом и пластиковой панелью стены. Там застряла серая пылинка. Я смотрела на нее и понимала, что кусаю губу так сильно, что чувствую вкус железа. Правая рука сама потянулась к воротнику блузки, чтобы поправить его, хотя блузку я еще не надевала. В голове крутилась совершенно идиотская мысль: надо не забыть купить кошачий наполнитель, дома осталась одна труха.
Две недели назад, в прошлое воскресенье, мы сидели в гостиной Тамары Геннадьевны.
Она сидела во главе стола. Моя свекровь всегда сидит во главе стола, даже если стол круглый — она просто назначает ту точку, где находится, центром вселенной. На ней была ее любимая жемчужная брошь. Справа от нее стояли горшки с африканскими фиалками. Тамара Геннадьевна разводит фиалки. У нее их тридцать два сорта. Каждое утро она берет мягкую беличью кисточку для макияжа и осторожно, почти с нежностью, смахивает пыль с каждого бархатного листика. Она знает их латинские названия. Она разговаривает с ними тихим, воркующим голосом.
Именно этим голосом она когда-то говорила со мной. Пять лет назад, в первый год нашего с Олегом брака, я слегла с тяжелейшим гриппом. Температура под сорок, ломота в костях, бред. Моя собственная мать живет за три тысячи километров. И тогда приехала Тамара Геннадьевна. Она привезла стеклянную банку с прозрачным, золотистым куриным бульоном. Она села на край моей кровати, положила прохладную, пахнущую детским мылом ладонь мне на лоб и сказала: «Спи, девочка моя. Женщины в нашей семье сильные, мы всё перетерпим». Я тогда закрыла глаза и сквозь слезы подумала, что у меня появилась вторая мама.
Как же смешно это вспоминать сейчас.
Я смотрела на ценник, болтающийся на юбке. Тридцать две тысячи рублей. Дорогой костюм для моей новой должности. Месяц назад меня назначили финансовым директором крупного холдинга. Олег работает в муниципальном архиве, перекладывает папки с приказами девяностых годов. Его зарплата — это мои налоги с премии.
В то воскресенье, за столом с фиалками, Тамара Геннадьевна аккуратно отложила десертную вилку. Вилка звякнула о фарфоровую тарелку — резко, как выстрел.
— Рита, — сказала она своим ровным, лекторским тоном. — Мы все очень рады твоему повышению. Ты молодец. Но давай смотреть на вещи трезво. Ты стала финансовым директором не просто так. Ты стала им, потому что у тебя надежный тыл. Потому что мой сын обеспечивает тебе статус замужней, солидной женщины.
Я тогда перестала жевать. Олег сидел напротив и старательно резал кусок мясного рулета на идеально ровные квадраты.
— Я вложила в Олега всю свою молодость, — продолжила свекровь, глядя мне прямо в переносицу. — Я не спала ночами. Я оплачивала трех репетиторов, чтобы он поступил в престижный вуз. Я продала бабушкину дачу, чтобы купить ему первую машину, чтобы мальчик не чувствовал себя ущемленным. Я вырастила золотого, порядочного, чистоплотного мужчину. Мужчину премиум-класса. Ты получила его готовеньким.
Я перевела взгляд на Олега. Мой «мужчина премиум-класса» тщательно вымакивал хлебом подливку.
— Любые инвестиции должны приносить дивиденды, Рита, — Тамара Геннадьевна сложила руки в замок. — Это закон экономики. Ты теперь зарабатываешь в четыре раза больше моего сына. Это ненормально, это бьет по его мужскому самолюбию. Чтобы сохранить баланс в семье и выразить благодарность матери, которая отдала тебе самое дорогое, ты будешь переводить мне пятьдесят процентов своей зарплаты. Ежемесячно. Считай это арендной платой за хорошего мужа.
Я ждала, что Олег поперхнется. Что он рассмеется. Что он скажет: «Мама, ты в своем уме?».
Но Олег проглотил хлеб, промокнул губы салфеткой и сказал:
— Мам, ну пятьдесят — это, наверное, круто. Давай сорок. Рита, ну а что ты так смотришь? Мама права. Мы семья. Она здоровье на меня положила. У тебя же теперь денег куры не клюют, зачем тебе столько? А маме надо зубы делать, в санаторий съездить. Это просто уважение.
Я стояла в примерочной. Флуоресцентная лампа над головой тихо гудела.
Арендная плата. За хорошего мужа.
Ее террор не начался в один день. Он наступал медленно, как плесень на влажной стене. Сначала это были просто публичные уколы на семейных праздниках. «Наша Рита совершенно не умеет гладить стрелки на брюках, хорошо, что я приучила Олежку к терпению, другой бы уже ушел». Потом пошли финансовые распоряжения: «Рита, Олегу нужна новая зимняя резина, ты же не хочешь, чтобы мой сын разбился? Купи ему ту, финскую».
Она искренне считала себя правой. В ее картине мира сыновья — это капитал. Она родила его не для того, чтобы отпустить, а для того, чтобы выгодно сдать в эксплуатацию. Я была просто удачным арендатором. Платежеспособным. А Олег искренне верил, что он — сокровище, чье присутствие на диване перед телевизором уже является достаточным поводом для моей бесконечной благодарности.
Я вытащила телефон из сумки. Открыла банковское приложение.
Пятьдесят процентов моей зарплаты.
Я посмотрела на цифры на своем счету.
Потом открыла приложение для создания презентаций.
Я не стала сдирать застрявшую юбку. Я купила ее прямо так, попросив продавщицу аккуратно срезать ценник на кассе. Я пошла к машине в этой юбке. Шаг был скованным, но это было даже к лучшему. Я никуда не торопилась.
В субботу Тамара Геннадьевна праздновала свой шестидесятилетний юбилей.
Она готовилась к этому дню полгода. Был снят банкетный зал в ресторане «Империя» — с тяжелыми бордовыми портьерами, золотыми кистями и фальшивыми хрустальными люстрами. Были приглашены сорок два человека: вся родня из Самары, бывшие коллеги из РОНО, начальник Олега, соседи по лестничной клетке. Тамара Геннадьевна обожала публику. Ей нужна была сцена. Ей нужны были зрители, чтобы демонстрировать свой триумф — триумф женщины, которая «выстроила империю».
Мы приехали в семь. Олег был в новом темно-синем костюме, который я оплатила в среду. Тамара Геннадьевна восседала во главе П-образного стола, в бордовом бархатном платье. Та самая жемчужная брошь лежала на ее груди, как орден.
Весь вечер гости говорили тосты. Родня из Самары нахваливала именинницу. Начальник Олега говорил о том, какого прекрасного сотрудника она воспитала. Тамара Геннадьевна благосклонно кивала, промокая уголки глаз кружевным платочком.
Она ждала моего тоста. Она ждала публичной капитуляции. Она намекнула Олегу, что на юбилее я должна вручить ей конверт с первой «арендной платой» и произнести речь о том, как я благодарна ей за мужа.
В половине десятого, когда вынесли горячее, Олег толкнул меня локтем в бок.
— Давай, Рита. Твой выход. Покажи класс.
Я встала.
В зале стоял гул голосов и звон посуды. Я подошла к стойке ведущего и попросила микрофон.
Я вышла в центр буквы «П», образованной столами. Сорок два человека повернули головы в мою сторону.
Воздух в ресторане пах запеченным карпом и лимонами. Черный шнур от микрофона змеился по паркету, путаясь у меня под ногами. Я вдруг с пугающей ясностью увидела, что у Олега к переднему зубу прилип крошечный кусочек укропа.
— Дорогая Тамара Геннадьевна, — мой голос разнесся по залу, отражаясь от фальшивого хрусталя. — Сегодня все говорят о том, какая вы замечательная мать. И это чистая правда. Вы воспитали Олега. Вы вложили в него всё. И недавно вы озвучили мне цену ваших инвестиций.
В зале стало тише. Кто-то перестал жевать. Тамара Геннадьевна благосклонно улыбнулась, поправляя брошь. Она думала, что сейчас начнется восхваление.
— Две недели назад вы потребовали, чтобы я отдавала вам пятьдесят процентов своей зарплаты, — ровно и четко произнесла я в микрофон.
Звенящая тишина обрушилась на зал. Вилка выпала из рук тети Вали из Самары и с грохотом ударилась о тарелку.
Улыбка сползла с лица Тамары Геннадьевны. Она подалась вперед, ее глаза сузились.
— Рита, ты что несешь? — прошипел Олег с места, пытаясь встать, но я подняла свободную руку, останавливая его.
— Вы назвали это арендной платой за мужчину премиум-класса, — мой темп стал быстрее. Я не улыбалась. Я читала факты, как хирург диктует протокол операции. — Вы сказали, что это закон экономики. Я финансовый директор, Тамара Геннадьевна. Я уважаю экономику. Поэтому я провела полный аудит нашего предприятия под названием «брак».
Я достала из кармана пиджака сложенный втрое лист бумаги. Развернула его.
— Итак. Актив «Олег». Год выпуска — тысяча девятьсот девяносто первый. За последние три года актив не принес в семейный бюджет ни одной премии. Его муниципальная зарплата полностью уходит на его же бизнес-ланчи и бензин.
— Заткнись! — рявкнул Олег, вскакивая со стула.
— Сядь, — тихо, но так, что из динамиков рванул металл, сказала я. Начальник Олега, сидевший рядом с ним, аккуратно отодвинулся вместе со стулом. Олег сел.
— Расходы на содержание актива за прошлый год, — я читала с листа. — Имплантация трех зубов в клинике «Дента-Люкс» — двести сорок тысяч рублей. Оплачено с моего счета. Ремонт коробки передач на его машине — сто восемнадцать тысяч. Оплачено мной. Погашение его кредитной карты, которую он спустил на ставки на спорт в тайне от вас, мама, — триста тысяч рублей.
По залу пронесся коллективный вздох. Тамара Геннадьевна побледнела. Ее бархатное платье вдруг показалось слишком тяжелым для ее осевших плеч.
— Вы требовали дивиденды за идеального мужчину, — я сделала шаг к ее столу. Каблуки глухо ударили по паркету. — Но как финансист я заявляю: ваш актив убыточен. Он требует постоянных дотаций, не выполняет защитных функций и имеет скрытые дефекты.
Из динамиков вдруг раздался резкий, тонкий писк обратной связи — микрофон фонил. Я опустила его чуть ниже.
— Вы хотели перевести наши отношения в коммерческую плоскость. Вы это сделали. Аренда окончена. Я расторгаю договор в одностороннем порядке.
Я подошла к месту, где сидела именинница. Все сорок два гостя смотрели на нее. Родня, перед которой она десятилетиями строила образ всемогущей матриархини. Начальник сына. Соседи. Все они сейчас видели не великую мать, а жадную, расчетливую женщину, чей товар оказался бракованным.
Ее губы беззвучно шевелились. Жемчужная брошь мелко дрожала на груди — она тяжело и часто дышала. Она посмотрела на Олега, ища защиты, но Олег сидел, вжав голову в плечи, с красным, покрытым пятнами лицом, пряча глаза от своего начальника.
Я положила сложенный лист бумаги с расчетами прямо на ее пустую десертную тарелку.
— С днем рождения, Тамара Геннадьевна. Забирайте свои инвестиции обратно. Он слишком дорого мне обходится.
Я положила микрофон на стол рядом с листом. Он глухо стукнул о дерево.
Я развернулась и пошла к выходу. За моей спиной не было ни криков, ни возмущений. Только абсолютная, мертвая тишина пятидесяти человек, в которой отчетливо скрипел паркет под моими туфлями.