– Мариночка, ты только не кипятись, но я уже племяннику из Ростова сказала, что в июле они всей семьей приедут, на три недели, так что второй этаж надо срочно освободить, старьё это родительское на чердак снести, а там нормальные спальные места сделать, — Людмила Степановна произнесла это таким тоном, будто распоряжалась меню в дешевой столовой, а не моей собственностью.
– В смысле — освободить? — я вытерла руки о фартук, да так сильно, что ткань жалобно затрещала под пальцами.
Я в этот момент чистила молодую картошку. Нож соскочил, полоснул по большому пальцу. Не больно, но обидно. Кровь мгновенно смешалась с серой землей на кожуре. Я не вскрикнула. Не застыла как соляной столп. Просто медленно положила нож на край раковины и посмотрела на свою свекровь.
В нос ударил густой запах свежего укропа и чего-то несвежего — это Людмила Степановна притащила свои фирменные щи, которые уже в кастрюле выглядели так, будто их варили еще при царе Горохе.
— Людмила Степановна, вы ничего не перепутали? Это дача моих родителей. Там, на втором этаже, папина библиотека и мамина мастерская. Там каждая вещь на своем месте лежит уже тридцать лет.
– Ой, ну началось! — свекровь пристроила свою необъятную корму на мой любимый плетеный стул. — Марин, ну какое старьё, какая библиотека? Кому эти пыльные книжки нужны? А тут люди живые, родня. Вадику я уже сказала, он согласен, что общее достояние должно служить семье, а не стоять мертвым грузом. Нарисовалась проблема на ровном месте, честное слово.
Вадик, муж мой законный, в это время ошивался на веранде. Слышно было, как он звякает пивной открывашкой. Здрасьте-приехали. Помощник нарисовался — не сотрешь.
– Вадик! — крикнула я, чувствуя, как внутри начинает ворочаться тяжелый, холодный ком. — Зайди в дом. Нам тут про «общее достояние» рассказывают.
Вадик зашел, виновато пряча глаза за линзами очков. Вид у него был такой, будто он только что съел лимон вместе с кожурой. (Конечно, мамочка же приехала, мамочка сейчас всё порешает, а он в сторонке постоит, пивко попьет).
– Ну, Марин... — начал он, ковыряя пальцем дырку на скатерти. — Мама дело говорит. Зачем комнате пустовать? Племянник Коля с женой, двое детей. Им воздух нужен. А книжки... ну, мы их аккуратно в коробки и в сарай. Или в макулатуру. Офигеть, ты из-за макулатуры скандал затеваешь.
Я медленно села на край табуретки, потому что ноги вдруг стали ватными, а стоять и смотреть на эту парочку сил не осталось. В голове пульсировало: «Общее достояние».
Слушай, ну вот прикинь, да? Десять лет мы в браке. Из них восемь я пахала как проклятая, чтобы эту дачу в порядок привести после смерти родителей. Отец этот дом сам строил. Каждый кирпич через его руки прошел. Он тут каждый гвоздь знал «в лицо». Мама розы сажала, когда у неё уже суставы так болели, что она плакала, но ползла к клумбе. Это не просто дом, это их жизнь. Моя память.
А Вадик? Вадик за все эти годы тут даже забор не подправил. То у него спина, то у него депрессия из-за сокращения на работе, то у него «не мужское это дело — в земле ковыряться». Зато шашлыки жрать на веранде, которую я на свои премии застеклила, — это он первый. И Людмила Степановна тут как тут. Приедет, засядет в шезлонге и вещает: «Мариночка, у тебя петрушка вянет, плохо поливаешь». (Да чтоб тебя этой петрушкой перекосило, советчица хренова!).
– Людмила Степановна, — я заговорила тихо, а это у меня первый признак того, что сейчас будет взрыв. — Давайте по пунктам. Первое: эта дача досталась мне по наследству. Она оформлена на меня. Никакого «общего достояния» здесь нет и быть не может. Второе: никаких родственников из Ростова здесь не будет. Никогда. Даже если они на пороге помирать будут.
– Ты посмотри на неё! — свекровь аж подпрыгнула на стуле, её двойной подбородок затрясся от праведного гнева. — Ишь, хозяйка нашлась! А Вадик тут, значит, никто? Десять лет жизни тебе отдал, а ты его как приживалку держишь? Вадик, ты слышишь? Она нас за людей не считает!
– Марин, ну правда, ты чего... — Вадик попытался положить руку мне на плечо. — Мы же семья. Ну приедут люди, отдохнут. Тебе жалко, что ли? У них денег на море нет, а тут — природа.
– Мне не жалко природу, Вадик. Мне жалко мой дом. Который твои родственники превратят в свинарник за три дня. Помнишь, как твоя двоюродная сестра приезжала? Как она мамины сервизы в посудомойке на 90 градусах помыла, и от золотой каемочки ничего не осталось? Как дети её на кожаном диване в гостиной фломастерами рисовали?
– Ой, подумаешь, тарелки! — Людмила Степановна уже перешла в наступление. — Вещи — это прах. А отношения — это главное. Короче, я Коле уже сказала выезжать. Они через два дня будут. И комнату я сегодня начну освобождать. Вадик, помоги мне шкаф передвинуть, я там хочу кроватку детскую поставить, у соседки взяла напрокат.
И тут она сделала то, чего делать было нельзя. Категорически. Она подошла к полке, где стояла старая папина печатная машинка «Ундервуд». Папа на ней свои статьи писал, он журналистом был. Тяжелая такая, черная, пахнущая старым маслом и табаком. Людмила Степановна схватила её своими цепкими пальцами и потащила к выходу.
– Куда это ты её потащила? — я встала так резко, что табуретка с грохотом повалилась на пол.
– В сарай её. Хлам этот только место занимает. И книжки твои следом пойдут. Хватит в прошлом жить, Марина, надо о будущем думать.
Она сделала шаг к двери, и в этот момент машинка выскользнула у неё из рук. Грохот был такой, будто рухнуло всё небо. Металлический корпус ударился о порог, отлетела пара рычагов с буквами. Мой папа её берег больше, чем зеницу ока.
У меня в ушах зазвенело. Короче, я выпала в осадок. Но не в тот, где плачут, а в тот, где убивают.
– Поставила на место, — прошипела я.
– Чего? — свекровь обернулась, нагло ухмыляясь. — Да она и так сломанная была. Не ори на мать мужа, соплячка.
Я посмотрела на Вадика. Он стоял и молчал. Трусливо так, в пол смотрел. Офигеть, защитник.
– Вадик, — сказала я, и голос мой был как наждачка. — У тебя есть пять минут.
– В смысле, Марин? — он наконец поднял глаза.
– В смысле — собирай манатки своей матери и её щи забирай. И сам за ней топай. Прямо сейчас.
– Ты что, с ума сошла? — Людмила Степановна заверещала так, что у меня зубы заныли. — Ты кого выгоняешь? Сына моего? Из-за железки этой старой?
Я не стала спорить. Просто прошла в прихожую, схватила её сумку — огромную такую, базарную, с которой она вечно за продуктами таскалась, — и швырнула её за дверь. Следом полетели её тапочки.
– Марин, ну ты чего, ну перебор же! — Вадик попытался меня за руки схватить.
Я вывернулась и так на него посмотрела, что он отшатнулся.
– Перебор, Вадик, это когда в моем доме распоряжаются без моего спроса. Когда мои вещи называют хламом. Когда ты стоишь и смотришь, как твоя мать разрушает то, что мне дорого. Уходите. Оба.
Я вытолкала Людмилу Степановну на веранду. Она упиралась, что-то кричала про полицию, про суды, про то, что я «черствая сухарина». Вадик метался между нами, пытаясь всех успокоить, но я уже зашла в дом и вынесла его сумку. Я её даже не собирала — просто покидала туда первое, что под руку попалось: его бритву, пару футболок, ноутбук.
– Галя... то есть Марина, ты пожалеешь! — свекровь уже стояла за калиткой, тряся кулаком. — Мы на раздел имущества подадим! Мы у тебя половину этой дачи отсудим!
– Подавай, — я вышла за порог и захлопнула дверь на засов. — Дача получена по наследству. Она не делится при разводе. Иди, Людмила Степановна, в Ростов звони. Отменяй «общее достояние».
Я заперла ворота на тяжелый засов. Слышно было, как Вадик стучит в калитку, как Людмила Степановна орет на всю улицу, что я «психопатка». Соседи, небось, уже к заборам прилипли. Да и плевать.
Я вернулась в дом. Тишина. Только холодильник на кухне гудит. Я подошла к папиной машинке. Подняла её. Тяжелая. Один рычаг с буквой «Ж» загнулся. Ничего, исправлю.
Села на веранде. Достала из заначки бутылочку коньяка, которую отец еще на мой сороковой день рождения припас (не дожил, царство небесное). Налила в обычный граненый стакан. Руки всё еще мелко дрожали, но в голове было так спокойно, как никогда.
Вжик-вжик — это сверчок под крыльцом запел. Запахло жимолостью. Солнце медленно садилось за лес, окрашивая мои розы в какой-то нереальный багровый цвет.
Офигеть, конечно. Десять лет я это терпела. Сглаживала углы, улыбалась, кормила их, выслушивала бредни свекрови. А ради чего? Чтобы в один прекрасный день у меня из рук вырвали мою память?
Слушай, а ведь мне сейчас так хорошо. Одной. В тишине.
Да, завтра Вадик начнет обрывать телефон. Будет ныть, просить прощения, валить всё на мать. Свекровь будет проклинать меня до седьмого колена. Будут суды, дележка ложек и вилок в городской квартире. Ипотеку за ту квартиру мне теперь одной платить, Вадик-то официально копейки получает. Будет туго. Придется опять на двух работах впахивать. Опять недосыпы, опять экономия на помаде.
Но когда я смотрю на этот сад, на эти стены, я понимаю — оно того стоит. Здесь больше не будет Людмилы Степановны с её тухлыми щами. Не будет Вадика с его вечным нытьем.
Я сделала глоток коньяка. Обжег горло, тепло пошло по телу.
Лучше быть одной и пахать как лошадь, чем жить с крысой, которая в любой момент готова твой дом под «общее достояние» пустить.
Дача — это святое. А родственники из Ростова... ну, пусть в гостиницу едут. Или к Людмиле Степановне в однушку. Там им самое место — в тесноте, да в обиде.
Я посмотрела на разбитую печатную машинку. Ничего, Марин. Завтра мастера найду. Починим. И книжки на втором этаже переберу. Там папа на полях пометки делал, я их все перечитаю.
Тишина. Господи, какая же божественная тишина.
Только сверчок и шум ветра в старой яблоне.
Жизнь, может, и не сахар, но теперь она хотя бы моя. Без примеси чужих грязных тапочек и наглых планов на мой второй этаж.
Выдохнула. Наконец-то я дома.
А вы бы позволили родственникам мужа распоряжаться на вашей наследной даче?