— А мне какое до этого дело? — заорал Матвей, и тут же рука его взлетела для удара. — Я тебя кормлю, пою, одеваю, а ты моё добро разбазариваешь?! Нищенка! Я тебя из грязи вытащил, а ты моё — чужим?! Ты такая же воровка, как и те, что меня сегодня обобрали! Ах, ты вражина! Змея подколодная! Пригрел тебя на своей груди, а ты вона, что удумала!
Глава 9
Начало здесь:
Первые месяцы замужества показались для Марфы пыткой. Работы было столько, что она не успевала за целый день присесть. Поднималась в пять утра и до поздней ночи на ногах. Матвей придирчиво следил, чтобы по дому, по хозяйству всё было сделано, да не абы так, а чтоб в лучшем виде, старательно. А после того, он приказывал идти в огород, и работать не разгибаясь, таская корзины с собранным урожаем в глубокий погреб.
Марфа уставала так, что к концу дня у неё подкашивались ноги и ей хотелось поскорее упасть и уснуть. Но Матвей требовал обхаживать его во время ужина, подавая наваристые щи, жаренное, жирное мясо, ватрушки и пирожки. Всего этого он съедал много, за раз всё то, что Марфа готовила подолгу стоя у печки. В конце ужина заставлял её садится на другой край стола и есть:
— Быстро ж ри, я сказал! Худая, как вобла сушёная! Ты ж не баба! У меня коровы справней, чем ты! Смотреть противно! Тьфу! Ж ри, чтоб хоть вещи покойницы на тебе не болтались!
А у той кусок в горло не лез от усталости, от переживаний и страха.
Всего один раз Марфа ответила тихо, что мол не хочет есть, позавтракает утром. На что Матвей неторопливо встал, утёр жирный подбородок рукавом рубахи и принялся воспитывать несговорчивую жену кулаком:
— Оговариваться вздумала? — размашисто опускал кулак по чём попадя. — Мне тощая баба в доме не нужна, проще избавиться! Еле ноги таскаешь. Работать за тебя кто должен? Я?!
Это не единственный повод был у Матвея почесать о молодую жену кулаки. Все дни превратились в бесконечную череду побоев и унижений. Он бил за все: за недосоленные-пересоленные по его мнению щи, за не вовремя подоенную корову, за то, что посмела поднять на него глаза, за то, что опустила их, за то, что молчит, за то, что слово сказала. Бил методично, с расстановкой, будто работу делал.
Воспитывал.
— Будешь знать, пар шивка, — приговаривал он, размахивая кулаками. — Будешь мужа уважать. Я тя воспитаю!
А потом наступала ночь и Матвей, никогда ни о чём не спрашивая требовал ложиться рядом, иной раз хлестал по лицу, заставляя молчать, пока он утолял свою ненасытную стр асть.
Марфа научилась терпеть. Молчать и бесконечно терпеть.
Научилась угадывать его настроение по походке, по дыханию, по тому, как он открывает дверь. Научилась сворачиваться в клубок, подставляя под удары спину и руки, чтобы не бил по лицу — синяки на лице соседи видят, стыдно.
Соседи, впрочем, и так все знали. Деревня маленькая, от людей не спрячешься. Но никто не вмешивался. Не принято было вмешиваться в чужие дела. Муж жену б ьет — значит, за дело. Сама виновата, значит плохая жена, не умеешь угодить.
Марфа изредка, тайком, пока Матвей на базаре, бегала проведать сестер, относила им гостинчики, которые могла припрятать от скупердяя-мужа. Если совпадало так, что дома был отец, то он смотрел на её синяки равнодушно:
— Ничего, не развалишься. Мужик он справный, хозяйство ведет серьёзно. За таким, как за каменной стеной, голод точно не страшен. А что бьет — так для дела, значит заслужила. Бабу надобно в строгости держать.
Впрочем от отца она поддержки и сочувствия не ждала.
Глашка плакала, глядя на синяки сестры. Маленькая Авдотья уже говорила, бегала, тянула к Марфе ручонки:
— Мався, Мався, не уходи!
Марфа гладила их по головам, совала в руки гостинцы, стараясь проследить, чтоб сёстры поели при ней, тайком от отца и уходила обратно в свою каторгу.
---
Но просветления у Матвея всё же случались, когда торговля на рынке шла удачно, когда продавался весь товар, который Марфа ему старательно собирала в корзины. Он приезжал довольный, даже на себя не был похож: улыбка у него была растянута на всё масляное лицо. От такого контраста Марфе даже жутко становилось. Но в такие дни Матвей благодушно похлопывал её ниже спины огромной своей ладошкой, так видимо проявляя что-то похожее на нежность. Не кричал на неё и не подгонял, как лошадь в упряжке. Да и сам усаживался на лавку после сытного обеда и дремал.
А Марфа в такие моменты выдыхала, стараясь уйти на цыпочках из избы, шла в сарай, садилась на сено и тоже отдыхала раздумывая о своей безрадостной жизни, вспоминая Степана, как он на неё смотрел, как говорил с ней. Вспоминала дочку, прислушиваясь сердцем. Иногда она плакала от тоски по ней, иногда вдруг в неё вселялась уверенность, что жива она и всё хорошо с ней. И тогда она старалась представить себе, какая она?
"Наверное на Степана похожа..." — думала Марфа.
То, что было между ней и Степаном грело её душу воспоминаниями. Будто в её беспросветной жизни был глоток свежего воздуха, счастья, которые наполнили её когда то и давали силы жить.
А ещё забота о сёстрах. Ведь они тут недалеко, вроде как под присмотром, накормить их удаётся тайком до сыта, пусть не часто, но они повеселели немного, даже щёчки зарумянились. Что не доедали, Марфа приказывала припрятывать, чтоб они доставали и ели, пока отца не было дома.
Марфа жила этой тайной заботой. Она нужна была своим сёстрам. Они её ждали, её любили, она спасала их от голода. Ради этого стоило терпеть побои и унижения.
Но тайное всегда становится явным.
---
Наступила зима. Страшная, холодная. Отец коровёнку продал, так как Глашка ещё с ней не справлялась, а отцу было не до коровы и сёстрам совсем стало туго, на пустой, жидкой похлёбке, сваренной из подмёрзшей картошки и свёклы. Худые, чумазые, сердце кровью обливалось у Марфы, глядя на них.
Осмелев, она стала собирать в узелок еды побольше, да посытнее: хлебушка целый каравай, сало, масло, иногда мяса кусочек.
Вот и этот день был торговым, Матвей, по обычаю, вставал и собирался на базар рано, в три утра. Марфа то же вставала таскать корзины с подготовленными накануне товарами в подводу.
Она радовалась таким дням: значит можно свободно по дому ходить, управиться не спеша и до сестёр сбегать, проведать и накормить. Они ждали её, как птенчики голодные...
После отъезда Матвея Марфа уже больше не ложилась, бралась за работу, чтоб выкроить время сбегать до сестёр.
Но в тот день Матвей вернулся с базара раньше обычного, злой, как собака. Марфа не ждала — думала, он до вечера будет торговать. А он вошел в избу и застал ее за сбором узелка.
— Это что? — спросил он тихо сквозь зубы. Слишком тихо. Так, что Марфа похолодела.
— Я... это... — замялась она, пряча узелок за спину.
Матвей шагнул к ней, вырвал узелок, развязал. Хлеб, сало, масла коровьего плошечка, узелок творога — все, что успела собрать.
— Моё, — сказал он все так же тихо. — Моё добро. Куда нести собралась?
Марфа молчала, понимая, что любое слово станет приговором.
— К сестрам, поди? — усмехнулся Матвей нехорошо. — К своим побирушкам? Моё ж рёшь и моё же из дома тащишь?
—Смилуйся, они голодные... — прошептала Марфа испуганно. — Малые совсем. Отец пьет, им есть нечего.
— А мне какое до этого дело? — заорал Матвей, и тут же рука его взлетела для удара. — Я тебя кормлю, пою, одеваю, а ты моё добро разбазариваешь?! Нищенка! Я тебя из грязи вытащил, а ты моё — чужим?! Ты такая же воровка, как и те, что меня сегодня обобрали! Ах, ты вражина! Змея подколодная! Пригрел тебя на своей груди, а ты вона, что удумала!
Удар. Еще удар. Марфа упала, закрывая голову руками. Матвей бил долго, со звериной жес токостью, приговаривая:
— Будешь моё воровать?! Будешь моё таскать?! Я тебя, дармоедку, кормить должен и всю твою родню?! Да я лучше собаке отдам, чем твоим сёстрам голодранкам!
Он пинал ее ногами, пока не надоело. А потом сказал:
— Завтра со мной на базар пойдешь. Будешь торговать. Чтоб каждый кусок отработала. И чтоб ни шагу без меня. Поняла?
Марфа кивнула, не поднимая головы.