Не родись красивой 131
Кондрат проспал почти целые сутки.
И только на следующее утро, ещё затемно, поднялся вместе с матерью, когда Евдокия стала затапливать печь. В избе было зябко. Печь сперва дышала холодной кирпичной сыростью, потом вздохнула дымным теплом. Евдокия молча суетилась у заслонки, подкладывала лучину, щепу, и по лицу её скользил отблеск огня.
Кондрат сидел на лавке, вытянув ноги, и понемногу приходил в себя. Сон, глубокий, тяжёлый, как провал, всё-таки сделал своё дело. В голове прояснялось. В теле, ещё ломком и вялом, уже чувствовалось возвращение силы.
После завтрака он и вовсе заметно оживился. Лицо посветлело, движения стали увереннее. В нём снова проступил тот самый Кондрат — собранный, жёсткий, внутренне подтянутый, готовый к дороге, к работе, к постоянной тряске по весенним разбитым дорогам, к чужим избам, к колхозным конторам, к спорам, проверкам, угрозам и донесениям.
Евдокия не утерпела, спросила — не как сына, а как служивого, который видит и понимает больше, чем хочет показать:
— Как народ весной жить будет? Мука у всех на исходе. Некоторые и сейчас уже голодают. Может, советская власть даст немного зерна?
В её взгляде было и материнское беспокойство, и усталая деревенская правда, от которой не отвернёшься.
— Не знаю, мамань, не знаю. Время тяжёлое. Колхозные поля посеять надо. Без хлеба, сама знаешь, страна не выживет.
Он сказал это твёрдо, почти как на собрании, но голос всё же дрогнул на последних словах — едва заметно, только мать и могла услышать.
Евдокия опустила руки.
— Сынок, ты о стране думаешь… а как людям-то быть?
Вопрос был тихий, без упрёка, но оттого ещё тяжелее. В нём стояли все деревенские избы разом: пустеющие закрома, припрятанная горсть муки, детский плач, стариковское молчание, женская привычка делить последнее.
Кондрат отвернулся к окну, будто там, за мутным стеклом, легче было найти ответ.
— Терпеть, маманя, надо. Большое дело делаем. От старой жизни уходим. Будет, мамань, на нашей улице праздник. Потерпеть надо… потерпеть.
Сказал — и сам будто уцепился за эти слова, как за распоряжение, которое нельзя обсуждать.
Евдокия больше ничего не стала говорить.
Она только медленно кивнула и отвернулась к печи. Деревня и без того жила терпением. Люди давно уже терпели — не день и не неделю. Терпели голод, нужду, страх, молчание. Терпели, потому что выбора у них почти не осталось.
**
Каждый день Ольга ходила на работу.
Бабка Арина видела, как тяжело давалась ей эта ферма. К вечеру девчонка едва добиралась до дома. Шла медленно, часто останавливалась, будто ноги не слушались. Лицо у неё к концу дня становилось серым, глаза — тусклыми, и даже платок она порой снимала не сразу, а сидела так, как вошла, не в силах пошевелиться.
Потом падала без сил на лавку и тихо лежала. Бабка Арина смотрела на неё, вздыхала и качала головой.
— Иди поищи работу в другом месте, — говорила она. — Пропадёшь ты на этой ферме, сил у тебя совсем нету.
— Куда идти? — тихо спрашивала Ольга. — Где платят, там не возьмут, там своих хватает. А меня со справкой возьмут только туда, где никаких денег нету, и я совсем умру с голоду.
Бабка охала и была вынуждена согласиться со своей постоялицей. Народ и правда жил плохо. Там, где платили, работа была тяжёлая: стройка, завод, фабрика. Слабому человеку там не удержаться.
Дочка её, Антонина, тоже ведь пошла на ферму не от хорошей жизни. Но там всё же выдавали заработанные деньги. Да и молоко получали. К тому же весной бывало: коровы от плохой кормёжки совсем выбивались из сил. Чтобы не пали, их забивали. Тогда и работникам перепадало что-то от туши.
Бабка пекла лепёшки, отламывала Ольге кусок и, пряча ей в карман, наказывала:
— Старайся растянуть его на целый день.
Напарник Ольги - Макарыч - оказался хорошим мужиком. Говорил мало, без лишних расспросов, но в работе не обижал и перед бригадиром Ольгу не выставлял. Если видел, что она совсем выбилась из сил, сам брал пласты потяжелее, а ей бросал коротко, будто между делом:
— Ты тут пока подгребай… не рви жилы.
И в этих немногих словах было больше участия, чем в длинных разговорах.
Антонина тоже по-прежнему выручала. При каждой дойке ухитрялась сунуть Ольге кружку с молоком. Иногда — прямо в руки, иногда ставила в условленном месте, и Ольга уже по одному взгляду, по едва заметному кивку понимала, когда можно подойти. Всё это делалось быстро, молча, на ходу, среди гомона, стука подойников и тяжёлого коровьего дыхания.
Ольга была благодарна Тоне за такую поддержку. Какое бы малое количество молока ни было в этой кружке, оно помогало держаться за жизнь. Тёплое, парное, оно словно возвращало силы — не сразу, не чудом, но давало возможность дотянуть до вечера, не упасть, не ослабеть.
Анатолий Иванович, как и обещал, наливал молоко в небольшое ведёрко. Было его немного, но и это для Ольги теперь было богатством. Она бережно несла свою порцию домой, с тихой радостью внутри.
Баба Арина умела управиться и малым. И когда они вечером сидели за столом и ели горячее, пусть жидкое, пусть скудное, Ольге казалось, что в избе становится не только теплее, но и спокойнее. И это было спасение. Баба Арина в каждом дне искала хорошее, свою уверенность передавала Ольге.
-Ничего, главное, зиму пережить, а там уж на солнышке не пропадем, - уверяла она.
Бабка Арина с большой надеждой ждала весны и всё чаще говорила об огороде.
— Вот земля отойдёт, и вскопаем, и посадим. Теперь нас двое. Картошки, свёклы, морковки, лучку. Не пропадём.
Она говорила это не хвастливо, а по-крестьянски просто, как о деле решённом, и Ольга слушала, кивала. Ей хотелось верить каждому слову. После всего, что с ней было, эти бабкины разговоры о грядках, о рассаде, о тёплой земле звучали, как обещание другой жизни — тихой, человеческой, где не кричат надзиратели, не лязгают засовы и можно думать не о том, как выжить до утра, а о том, что посадить для себя же.
— Вырастим, — повторяла баба Арина. — И следующую зиму проживём припеваючи.
Ольга невольно улыбалась этим словам. До «припеваючи» было ещё далеко, слишком далеко. Но сама эта надежда — простая, земная, пахнущая печью, молоком и будущей весенней пашней — грела не хуже огня. И, может быть, именно она помогала им обеим держаться.
Дней через десять Ольге дали выходной. Она ждала его с нетерпением. Ей нужно было сходить в милицию, где она должна была отмечаться и, самое главное, навестить и увидеть Петеньку. За эти дни она почувствовала, что скучает по мальчику так, будто он стал частью её. Она постоянно тревожилась за него, думала, жила ожиданием встречи.
На следующий день Ольга пришла в райотдел с самого утра.
Здание стояло на углу, двухэтажное, с облупленной побелкой. Над входом висела табличка: «Районное отделение милиции».