Не родись красивой 130
Эта новость, которую Кондрат так ждал, пришла не светом, а странным, тревожным сумраком. Ольга была на свободе — и в то же время не свободна. Не в пути, а одна, в чужом месте, с предписанием, с обязательной явкой, без права вернуться туда, где у неё были знакомые люди.
Кондрат задумался так глубоко, что на миг забылся. Матвей пристально посмотрел на него.
— Я смотрю, ты не рад?
Кондрат сразу вынырнул из своих раздумий, спохватился. На лицо его легла улыбка — сдержанная, но тёплая.
— Нет-нет, Матвей. Спасибо тебе большое. Я очень рад. И очень тебе благодарен.
Матвей всё ещё смотрел внимательно, будто проверяя не слова, а то, что за ними стоит, потом чуть смягчился.
— Ну вот. Жена твоего брата на свободе. Я сделал всё, что мог.
Кондрат крепко сжал его руку.
— Да, Матвей, понимаю. И очень ценю твою помощь.
Он говорил искренне. Только радость его теперь уже не была лёгкой. В ней сразу поселилась забота — тяжёлая, неотступная. Ольга жива. Ольга на воле. Но эта весть не успокаивала его сердце — она лишь открывала новую тревогу, ещё более мучительную: как она там одна и как ему до неё теперь дотянуться.
Нескольких минут хватило, чтобы узнать главное. Матвей, как и всегда, не задерживаясь, быстро пошёл в сторону своей службы. Кондрату спешить было некуда, да и показываться им рядом было ни к чему. Потому он повернул в другую сторону — туда, где у дерева стоял привязанный конь.
Он ещё по дороге собирался отвести лошадь на конюшню, а потом идти с отчётами. Но теперь ему нужно было прежде всего время — хоть несколько минут тишины, чтобы собрать мысли. Слишком многое переменилось в одно утро.
Матвей сказал: обязали отмечаться.
Значит, след Ольги есть. Значит, найти её можно.
Эта мысль ударила в него с такой ясностью, что Кондрат даже остановился. Через районный отдел милиции, через учёт, через явки — можно было бы выйти на неё. Почти сразу в голове мелькнуло: сделать запрос. И так же быстро он эту мысль отбросил.
Нет.
Это значило бы слишком многое открыть.
Сам он такой запрос подать не мог — во всяком случае, не так, чтобы не вызвать вопросов. Просить снова Матвея, а тем более выводить на это вышестоящее начальство — значило уже не просто рисковать, а выдавать себя с головой. Матвей и без того сделал для него больше, чем можно было просить. И Кондрат вовсе не был уверен, что их история осталась незамеченной. Если раньше на это и не обратили особого внимания, то при удобном случае всё могло всплыть — в чужом разговоре, в проверке, в чьей-нибудь памяти.
И тогда беда могла лечь не только на него.
Он мог навредить и Ольге.
Кондрат стиснул зубы и медленно пошёл дальше, глядя под ноги, но почти не видя дороги. Мысль выстраивалась всё яснее: искать Ольгу надо. Обязательно надо. Но не так. Не бумагами.
Другим способом.
Ехать туда самому — вот что было самым верным.
На месте он быстрее разберётся, скорее найдёт её, поймёт, как лучше подступиться, чем помочь, как не повредить ей ещё больше. Живое дело всегда надёжнее бумаги.
Но едва эта мысль окрепла, как встала другая, суровая, как приказ: с работы его сейчас никто не отпустит.
Кондрат слишком хорошо знал, что происходит на местах. Дела навалились со всех сторон, и именно теперь, на весеннем изломе, его присутствие в колхозах было особенно нужно. Ещё немного — земля обсохнет, начнутся полевые работы. А это значило: в ход пойдёт зерно.
А зерно в голодное время было не просто хлебом.
Оно было главной ценностью, за которую держались, которую прятали, за которую лгали, дрались, шли на всё.
И Кондрат понимал: в такую пору каждый его выезд, каждый день службы на счету. Именно поэтому мысль о поездке к Ольге жгла его ещё сильнее — она была и самой правильной, и самой трудной из всех возможных.
Все же Кондрат не вытерпел.
Когда он сдавал отчёт Кириллу Семёновичу, говорил о привычном — коротко, по делу, без лишних разглагольствований, — в какой-то момент, сам себе уже не рад, осторожно спросил, не будет ли у него возможности взять небольшой отпуск.
Слова едва прозвучали, а он уже пожалел о них.
Кирилл Семёнович как-то заметно дёрнулся, поднял на Кондрата глаза. Сначала в этом взгляде мелькнуло недоумение, почти неверие, будто он не сразу понял, что именно услышал. Но в следующую секунду лицо его стало жёстким, и в голосе появилась суровость.
— Как это, Кондрат Фролович, вы могли такое подумать? Оставить работу?
Кондрат мгновенно смутился. Ему стало досадно на самого себя — за эту поспешность, за слабость, за неосторожно вырвавшееся слово. Он опустил глаза и, извиняясь, тихо проговорил:
— Да-да, я всё понимаю. Простите за слабость.
Но Кирилл Семёнович уже не отпускал.
Он смотрел тем самым своим взглядом — острым, колючим, будто не в лицо человеку глядел, а прямо в мысль, в то, что тот старался скрыть.
— А чем всё-таки вызвано такое желание?
Кондрат почувствовал этот взгляд физически. На одно короткое мгновение ему показалось, что ещё слово — и он выдаст себя. Он заставил себя говорить ровно:
— Да что-то чувствую себя не очень важно. Ну да ничего, справлюсь. Простите.
Кирилл Семёнович помолчал, не сводя с него глаз, а потом заговорил уже иначе — с той деловой твёрдостью, которая была хуже любого окрика.
— Ты, конечно, Кондрат, полностью отдаёшься работе, и это похвально. И я даже готов тебя понять. Но сейчас не время, совсем не время. Сам понимаешь — весна на носу. Дороги после слякоти вновь станут проезжими. И затаившиеся враги только этого и ждут.
Он говорил, а Кондрат стоял вытянувшись, слушал и чувствовал, как каждая фраза захлопывает перед ним последнюю надежду.
— Все семена сейчас в амбарах, — продолжал Кирилл Семёнович. — Сохранить семенной фонд — наша первейшая задача. Все до единой семечки должны быть в земле, а не в кармане врагов. Поэтому контроль, контроль и ещё раз контроль. У тебя участок и без того огромный. Я это вижу. Возможно, и надо бы дать тебе кого-то в помощь. Но болеть, Кондрат, сейчас совсем не время. Что ж ты зиму-то молчал? Мог бы и отлежаться дня три.
Кондрат вытянулся ещё прямее, будто строевым движением хотел загладить свою неловкость.
— Извините меня за глупые слова. Брякнул, не подумавши. Ничего, справлюсь.
Кирилл Семёнович кивнул.
— Ты уж постарайся, Кондрат, постарайся. Надо справиться.
— Есть, — коротко ответил Кондрат и тут же перевёл разговор на другое — к сводкам, к людям, к хозяйственным делам. Стороннему человеку могло бы показаться, что неприятный разговор исчерпан, будто ничего особенного и не случилось.
Но сам Кондрат ещё долго не мог от него отделаться.
Уже выйдя от начальства, уже занимаясь очередными бумагами и распоряжениями, он снова и снова ругал себя за эту потерю выдержки. Ведь знал — заранее знал, — что никакого отпуска ему не дадут. Знал и всё равно полез с этим разговором, подставился под лишний взгляд, под лишний вопрос.
Он пытался забыть, успокоиться, вернуть себе обычную собранность. Но время от времени в памяти всплывал взгляд Кирилла Семёновича — пристальный, жёсткий, недоверчивый, — и Кондрат невольно сжимал челюсти, чувствуя, как дорого может стоить человеку одна не вовремя сказанная просьба.
Кондрат устал.
Вторая бессонная ночь далась ему тяжело. Домой он добрался уже на одной упрямой воле — молчаливый, осунувшийся, с серым лицом, с теми плотно сжатыми губами, по которым в доме без слов понимали: лучше не расспрашивать. Он только переступил порог, снял с себя дорожное, едва ответил на вопрос матери и, не дожидаясь ни еды, ни разговоров, свалился спать.
Евдокия ходила по избе на цыпочках. Даже Фрол, обычно ворчливый и шумный в хозяйских делах, в тот день говорил вполголоса. А Полинка и вовсе приняла на себя важность, какой за ней прежде не водилось: шептала, одёргивала, не давала хлопать дверью, сердито глядела на каждого, кто забывался и начинал говорить громче.
Они видели, как изменился Кондрат. Похудел. Лицо потемнело, вытянулось. В глазах появилась усталость, которую не скроешь ни молчанием, ни прямой спиной.