Предыдущая часть:
В тот вечер из глаз Надежды Петровны впервые на глазах у Веры потекли слёзы. Она тяжело вздохнула, вытерла щёки тыльной стороной ладони и продолжила свой рассказ, голос её звучал глухо и надтреснуто.
— Вот тогда-то я и вспомнила про Бориса. Позвонила ему, сама не знала, чего жду. А он выслушал и говорит: «Приеду, ребёнка приму как родного», и ведь правда, вернулся, квартиру купил на свои северные, хотел, чтобы мы зажили все вместе. Думал, наверное, что любовь всё перетрёт. Но когда приехал и увидел меня, тебя маленькую, видно стало — не простил он меня. Никогда. И не смог.
Вера медленно опустилась на табуретку, стоявшую у кухонного стола. В голове гудело, а на душе поселилась такая пустота и тоска, будто внутри всё выжгли калёным железом.
— Значит, он мне никто, — тихо, почти беззвучно проговорила она. — Не отец.
Мать впервые за весь разговор подняла на дочь глаза, и в них читалась такая же глубокая, застарелая боль.
— Борис очень хотел быть тебе отцом, Вер. Честно хотел. Но не смог перешагнуть через то, как я его предала. Это я во всём виновата, а не он.
Вера молча поднялась из-за стола, не проронив больше ни слова, и ушла к себе в комнату, плотно прикрыв дверь. С того самого дня она стала замечать то, что раньше ускользало от её внимания, и в её душе поселилось смутное подозрение, что мать рассказала далеко не всё. Эта мысль не давала покоя, и Вера принялась осторожно расспрашивать бабушку. Та долго отнекивалась, отводила глаза и говорила, что чужие тайны — это непосильная ноша и не ей решать, что можно рассказывать, а что нет. Но однажды вечером, когда они остались вдвоём, бабушка сдалась.
— Понимаешь, внучка, — начала она тихо, почти шёпотом, словно боялась, что стены могут выдать её секрет. — Когда Борис тогда вернулся, он был просто взбешён. Надя на коленях умоляла его не бросать, а он её прямо спросил: «А куда мы ребёнка денем?» Он тогда подумал, что ты, маленькая, станешь ему вечным напоминанием о её измене, да и люди болтать начнут. И в какой-то момент, представляешь, он даже всерьёз предложил отдать тебя в детдом, мол, скажем, что так вышло, что не выходили.
У Веры перехватило дыхание. Она смотрела на бабушку широко распахнутыми глазами, в которых застыл ужас.
— И что мама? — еле слышно спросила она. — Согласилась?
Бабушка покачала головой и горько усмехнулась.
— Как видишь, нет. Не согласилась. Хотя, если честно, Вер, она тогда была в таком отчаянии, готова была на всё, лишь бы его удержать. Но от тебя не отказалась. Ты уж мать не вини, слышишь? Никто из нас не знает, как правильно нужно эту жизнь прожить, чтобы потом не жалеть. И она свой выбор сделала, хоть и не самый лёгкий.
Вера слушала и не могла до конца верить, что её собственные родители могли всерьёз обсуждать такую чудовищную вещь. Теперь многое в их поведении становилось понятным.
Младшей сестрой Веры была Катя, разница в возрасте составляла целых шесть лет. И отношение родителей к девочкам разнилось кардинально. В Кате и мать, и Борис Сергеевич души не чаяли, баловали её, постоянно хвалили. Отчим, который появлялся дома лишь наездами между вахтами, всегда находил время поиграть с Катей, посидеть с ней за уроками, а вот с Верой он был неизменно холоден и отстранён. Вера замечала это, конечно, но привыкла не жаловаться и не просить. Мать же всегда говорила одно и то же: «Папа ради тебя надрывается на работе, чтобы у нас всё было, а ты недовольна». Вера никогда не завидовала сестре, она просто молча приняла для себя суровое правило жизни: есть дети, которых родители любят просто так, ни за что, просто за то, что они есть, а есть такие, как она, которым эту любовь нужно заслужить, выслужить, выпросить.
Вопреки всему, Вера выросла и смогла поступить в приличный университет на специальность, которая ей действительно нравилась. Уже с первого курса она нашла подработку, чтобы хоть немного снизить финансовую зависимость от родителей и не чувствовать себя вечной должницей. А вскоре на её пути встретился Дима. И всё вдруг перевернулось. С ним она впервые в жизни ощутила, что значит быть для кого-то самой главной, самой важной. Он постоянно интересовался её делами, слушал её рассказы с неподдельным вниманием, заботился о ней и оберегал от любых неприятностей. Вера просто не могла не полюбить человека, который относился к ней с такой искренней любовью. Именно Дима своим отношением сумел доказать ей, что она ценна сама по себе, а не за какие-то заслуги или удобный характер.
А потом случилось то, что случается — Вера забеременела. Она сидела на краю кровати, тупо глядя на тонкую пластиковую полоску теста, на которой чётко проступили две ярко-розовые линии. Мысли путались, сердце колотилось где-то в горле. Ей было невыносимо страшно рассказывать об этом Диме, но и молчать, держать всё в себе не хватало сил. В итоге она набрала его номер и попросила о срочной встрече. Всю дорогу до парка, где они договорились увидеться, её мелко трясло. Она уже нарисовала в голове целую трагедию со слезами, упрёками и неизбежным расставанием. Но Дима, выслушав её сбивчивый и полный отчаяния рассказ, отреагировал настолько неожиданно, что она растерялась ещё больше.
— Вер, погоди, — он осторожно взял её за руку, заглядывая в глаза. — Ты точно уверена? Тест не врёт?
— Да, — она кивнула, опустив глаза, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — Я перепроверила.
— Ну и замечательно, — он вдруг широко, по-мальчишески улыбнулся. — Слушай, а чего ты так переживаешь? Я вообще не понимаю, в чём трагедия.
Вера подняла на него удивлённые глаза. Ей показалось, что он просто не осознаёт масштаба катастрофы.
— Дима, ну как же? — растерянно пробормотала она. — У нас ни квартиры, ни денег толком. Я ещё учусь. Ещё не время, понимаешь?
— Глупости всё это, Вер, — он легонько сжал её пальцы. — Не дури. Значит, так, слушай моё решение. — Он сделал паузу, глядя на неё с такой нежностью, что у неё защипало в глазах. — Выходи за меня замуж. Я серьёзно. Мы ведь любим друг друга, правда? И этого малыша мы тоже будем любить. Всё остальное решаемо.
Вере казалось, что у неё пересохло во рту. Она смотрела на него и не верила своим ушам.
— Ты... ты правда хочешь на мне жениться? — переспросила она осипшим голосом.
— Конечно, хочу! — он рассмеялся, но в этом смехе не было насмешки, одна только радость. — Вер, да я ради тебя готов на всё, хоть горы свернуть. Ты для меня — целый мир. Неужели ты до сих пор этого не поняла?
Вера почувствовала, как слёзы облегчения и счастья наворачиваются на глаза, но она сдержалась, только шмыгнула носом.
— Я согласна, — прошептала она.
Дима крепко обнял её и прижал к себе так сильно, будто боялся, что она может раствориться в воздухе, исчезнуть, словно утренний туман.
Похороны Димы Вера помнила очень плохо, словно сквозь мутное, мутное стекло. Всё происходящее казалось каким-то чудовищным, нереальным спектаклем, в котором ей отвели самую страшную роль. Она смотрела на его бледное, чужое лицо в гробу и никак не могла поверить: этот холодный, восковой человек — её Дима, который всего несколько дней назад обнимал её и говорил о любви. Как вернулась домой, как проходили следующие дни — не запомнила. Они слились в один бесконечный, тягучий кошмар, когда она просто лежала под одеялом, свернувшись в тугой болезненный клубок, пытаясь спрятать от жестокого мира и себя, и своего будущего ребёнка.
— Так, всё, хватит! — раздался однажды над её ухом резкий, командный голос матери. — Вера, немедленно вставай!
Вера даже не пошевелилась, только сильнее зажмурилась. Тогда Надежда Петровна решительно подошла к кровати и рывком сдёрнула с дочери одеяло.
— Мам, ну что ты делаешь? — Вера застонала и прикрыла лицо руками от яркого, режущего глаза света. — Я не могу, оставь меня.
— Можешь! — в голосе матери звенело железо и какое-то странное раздражение. — Нечего тут раскисать и с ума сходить! Ты о ребёнке своём подумала?
Вера с трудом села, свесив ноги с кровати. Голова кружилась, во рту было сухо и горько.
— Мам, похороны же только три дня назад были, — прошептала она, глядя куда-то в пол. — Куда мне сейчас идти, что делать? Я вообще ничего не соображаю.
Впервые за долгие годы Вера перестала пытаться быть удобной и послушной дочерью — сил на это больше не было. Она не пыталась спрятать свою боль за удобной улыбкой. Она смотрела на мать с надеждой найти у неё сострадание, но видела лишь холодную решимость.
— Ах, ты про себя, значит, думаешь? — вспыхнула Надежда Петровна. — А ты теперь не одна, поняла? У тебя дитя под сердцем! И нечего тут раскисать!
— Он должен был быть с нами, — еле слышно выдохнула Вера. — Дима обещал... Он всегда говорил, что будет рядом. А теперь...
Мать не выдержала и, подойдя ближе, отвесила дочери увесистый подзатыльник.
— А ну прекрати! Что толку-то реветь? Думаешь, слезами его вернёшь? — зашипела она. — Включи голову, наконец! Думать надо не о любви своей, а о том, как дальше жить. Ты беременная, и ребёнок этот — теперь забота родителей Димы. Пусть они теперь и разбираются, как вам помогать. Внук-то их, не чужой!
Вера испуганно замотала головой.
— Мам, ну как я к ним пойду сейчас? — в отчаянии воскликнула она. — Похороны только что были, и трёх дней не прошло! Что я им скажу? С чем приду?
— А чего тянуть? — мать перешла на крик. — Думаешь, мы с отчимом тебя с младенцем на своей шее потащим? У нас своих забот полно! Родители Димы пусть теперь и впрягаются. Сына потеряли, так пусть хоть внуку помогают.
— Мама, ну пожалуйста, — Вера снова расплакалась, чувствуя себя маленькой и беззащитной. — Я даже из дома выйти не могу. Мне кажется, все на меня смотрят и осуждают. Я не знаю, как мне с Борисом Ивановичем разговаривать.
— Не знаешь, так я научу! — отрезала мать. — И не трогай меня своими истериками. Мы вас с этим ребёнком обеспечивать не собираемся, ясно тебе? Пускай его родные подключаются, раз такое дело.
Вера закрыла лицо ладонями, пытаясь спрятаться от этого напора.
— Мам, ну дай мне хоть немного времени прийти в себя, — взмолилась она.
Но Надежда Петровна и слушать ничего не желала.
— Всё, вставай, умывайся, приводи себя в порядок, и поедем к ним. Я сама всё скажу, если ты язык проглотишь. Живо!
Вера сидела на кровати, не в силах остановить слёзы. Единственный человек на свете, который любил её по-настоящему, безусловно и безоговорочно, лежал сейчас в сырой земле. А она вынуждена слушаться мать и делать, что та велит, потому что идти ей больше некуда.
Через час они уже стояли у двери квартиры родителей Димы. Надежда Петровна сердито подталкивала дочь в спину. Вера долго не решалась нажать на кнопку звонка, но тяжёлый взгляд матери заставил её поднять руку. Дверь открыли почти мгновенно. На пороге стоял Борис Иванович. За те несколько дней, что прошли с похорон, он изменился неузнаваемо. Лицо его осунулось, посерело и покрылось глубокими морщинами, словно он постарел сразу на два десятка лет.
— Зачем пришла? — спросил он глухо, и в его голосе послышалась не столько злоба, сколько бесконечная усталость.
Вера открыла рот, но не смогла выдавить из себя ни слова. Мать решительно толкнула её в спину, заставляя переступить порог.
— Я внизу подожду, — коротко бросила Надежда Петровна и, не оглядываясь, застучала каблуками вниз по лестнице.
Вера перешагнула порог и прикрыла за собой дверь. Тишина в квартире давила на уши. Борис Иванович всё так же хмуро смотрел на неё, ожидая объяснений.
— А где Светлана Олеговна? — тихо спросила Вера, не знав, с чего начать и чувствуя, что любой разговор здесь будет неуместен и мучителен.
Вместо ответа из глубины квартиры донёсся душераздирающий, низкой вой. Это был даже не плач, а именно вой, полный такой нечеловеческой тоски, что у Веры волосы зашевелились на затылке.
— Лучше бы я, лучше бы я тогда… Господи, за что ты меня наказываешь? За что Дима? Почему он, а не я? Возьми меня, Господи!
Вера вздрогнула и инстинктивно отшатнулась назад, к выходу. Борис Иванович усталым, обречённым жестом пригласил её пройти в комнату. В гостиной на полу, раскачиваясь взад-вперёд, как тяжёлый маятник, сидела Светлана Олеговна. Её глаза были безумными, пустыми, она не замечала ничего вокруг и продолжала монотонно причитать, то переходя на крик, то снова скатываясь в шёпот.
— Простите, я не знала… — только и смогла выдохнуть Вера, чувствуя, как у неё самой начинают трястись руки.
— Конечно, не знала, — мрачно ответил Борис Иванович, бросив короткий взгляд на жену. — У нас тут теперь два горя. Одно — Дима погиб. Второе — вот это, перед тобой.
Вере стало дурно, в глазах потемнело. Борис Иванович повернулся к ней и спросил уже жёстче:
— Говори, зачем пришла. Только быстро.
— Мне нужно было вам сказать… — запинаясь, начала Вера. — Я беременна от Димы. И мама сказала, что помогать мне не будет. Вот я и подумала, может, вы… может, у вас получится…
Борис Иванович посмотрел на неё с таким тяжёлым раздражением, что Вера пожалела о своих словах.
— Кто здесь тебе сможет помочь? — спросил он глухо, кивая в сторону жены. — Она? Или я? Не видишь, что ли? Мы оба сейчас не в состоянии никому помогать.
Он полез в карман, достал потрёпанный кошелёк, вытащил оттуда несколько купюр и протянул Вере.
— Вот, это всё, чем я могу тебе помочь. Бери и уходи. И больше сюда не приходи.
Вера отшатнулась от его руки с деньгами.
— Я не за деньгами пришла, — прошептала она.
— Все вы так говорите, а потом за ними же и приходите, — отрезал он и, схватив её за руку, насильно сунул купюры в ладонь. — Иди, пока Света тебя не увидела. Не надо ей лишний раз напоминать.
Он развернулся и пошёл к входной двери, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Вера вышла на лестничную клетку, и только там, хватая ртом воздух, смогла более-менее прийти в себя. Внизу её уже поджидала мать.
— Ну что, поговорила? — нетерпеливо спросила она, впиваясь взглядом в лицо дочери.
— Не будут они помогать, — глухо ответила Вера. — Борис Иванович сказал, что не в состоянии. Сказал, чтобы я забыла сюда дорогу.
Продолжение :