Я стояла у плиты и помешивала борщ, когда в коридоре грохнула дверь. Свекровь приезжала без предупреждения — как всегда.
— Выходи сейчас! — крикнула она из прихожей.
Я вышла и замерла от ужаса.
На пороге стояла Нинель Петровна с огромной клеткой. Внутри сидел попугай — ярко-зелёный, с красным хвостом, размером с приличную курицу. Он смотрел на меня одним глазом, и в этом взгляде читалось явное презрение.
— Это Гоша, — торжественно объявила свекровь. — Будет у вас жить. Мне врач запретил — аллергия обострилась.
— Нинель Петровна, мы не можем…
— Ты что, хочешь, чтобы я задохнулась? — Она уже протискивалась в квартиру, волоча клетку. — Максим! Сынок, помоги матери!
Максим вышел из комнаты, увидел попугая и как-то сразу сник.
— Мам, ну это ненадолго?
— Конечно, Максимушка. Недельки две, пока лекарства подействуют.
Я знала эти «недельки две». Когда свекровь оставляла у нас «на пару дней» свои фикусы, они простояли полгода. Один так и остался — теперь занимает половину балкона.
Клетку водрузили на шкаф в гостиной. Гоша сидел молча, но я чувствовала, как он оценивает территорию. Хищно так оценивает.
— Кормить два раза в день, воду менять обязательно, — инструктировала Нинель Петровна. — Он у меня умница, слова говорит. Правда, Гошенька?
Попугай молчал.
Свекровь уехала. Мы с Максимом стояли и смотрели на новое приобретение.
— Ничего, — сказал муж. — Попугаи тихие. Даже не заметим.
В ту же ночь Гоша начал кричать. Не чирикать — именно кричать, как будто кого-то режут. В три часа ночи. Я вскочила, думала, что-то случилось. Максим натянул одеяло на голову.
— Это пройдёт, — пробормотал он. — Привыкнет.
Не прошло.
На следующий день я работала из дома, сидела на созвоне с клиентом. Важный разговор, крупный заказ. И тут Гоша выдал:
— Дура! Дура набитая!
Голосом Нинель Петровны. Абсолютно точным, с этими фирменными интонациями.
В наушниках повисла тишина.
— Извините, это… попугай, — выдавила я.
— Понятно, — сухо ответил клиент. — Перезвоните, когда освободитесь.
Он сбросил звонок. Заказ мы потеряли.
Я подошла к клетке. Гоша смотрел на меня тем же презрительным взглядом.
— Слушай, птица, — тихо сказала я. — Мы с тобой должны договориться.
— Дура! — радостно повторил он.
Я позвонила Нинель Петровне.
— Ваш Гоша материться умеет?
— Что ты такое говоришь! Он интеллигентная птица! Это ты его нервируешь, вот он и переживает.
— Он меня дурой называет. Вашим голосом.
Пауза.
— Ну, может, пару раз при нём сказала… Ты же знаешь, я погорячилась тогда, на Новый год. Но он не должен был запомнить!
Я вспомнила тот Новый год. Свекровь орала на меня полчаса за то, что я неправильно нарезала оливье. Максим тогда тоже молчал, уткнувшись в телефон.
— Нинель Петровна, заберите птицу.
— Не могу, врач категорически запретил. Ты же не хочешь, чтобы я…
— Задохнулась, да, поняла.
Следующие дни превратились в ад. Гоша кричал по ночам, ругался днём и научился имитировать звук моего будильника. Я просыпалась в шесть утра, хватала телефон — а будильник стоял на семь. Это Гоша развлекался.
Максим сначала смеялся, потом начал приходить с работы позже. Однажды признался:
— Просто посижу в машине, пока не стемнеет. Дома уже невозможно.
— Так позвони матери! Пусть заберёт!
— Ей нельзя, ты же знаешь…
— Знаю, что она прекрасно себя чувствует! Я видела её фотки в соцсетях — она в боулинг ходит! Какая там аллергия?
Он пожал плечами.
— Не хочу с ней ссориться.
Вот тогда я поняла, что попугай — это даже не главная проблема.
Я начала изучать объявления о пристройке птиц. Нашла приют, позвонила. Женщина на том конце согласилась взять Гошу, но попросила принести все документы на птицу.
Документов, конечно, не было.
— Нинель Петровна, мне нужны бумаги на попугая.
— Зачем?
— Ветеринару показать надо. Он что-то странно себя ведёт.
Она привезла папку на следующий день. Я всё скопировала.
В субботу утром, когда Максим уехал на дачу к родителям (один, я отказалась), я погрузила клетку с Гошей в машину. Попугай всю дорогу молчал — будто понимал, что происходит что-то серьёзное.
В приюте его встретила та самая женщина — Ольга, лет пятидесяти, в джинсовой рубашке.
— Красавец, — сказала она, заглядывая в клетку. — Сколько ему?
— Точно не знаю. Лет десять, наверное.
— Почему отдаёте?
Я могла соврать. Сказать про аллергию, переезд, что угодно. Но вдруг устала врать.
— Потому что это птица моей свекрови, она подсунула нам её без спроса, а я не могу больше слушать, как попугай орёт на меня её голосом.
Ольга усмехнулась.
— Понятно. Бывает.
Она забрала клетку. Гоша молча переступал с лапы на лапу.
— Ему тут будет хорошо, — сказала Ольга. — У нас вольер большой, компания. Он заговорит по-другому.
Я вернулась домой. Квартира была тихая — непривычно тихая. Я села на диван и вдруг поняла, что впервые за две недели могу просто посидеть в тишине.
Максим вернулся вечером.
— Где Гоша? — Он сразу заметил пустое место на шкафу.
— Отдала в приют.
Он побледнел.
— Ты что наделала? Мама убьёт нас обоих!
— Пусть убивает. Я больше не могу жить в заложниках у чужой птицы.
— Это не чужая! Это мамина!
— Вот пусть мама и забирает. Я оставила адрес приюта на столе. Если у неё так прошла аллергия, что она в боулинг ходит, значит, может и попугая вернуть.
Он смотрел на меня, и я видела, как в его глазах борются злость, страх и что-то ещё. Может, даже уважение — впервые за долгое время.
— Ты специально следила за её соцсетями?
— Да. А ты специально делаешь вид, что не замечаешь, как она тобой манипулирует.
Он сел в кресло, потёр лицо руками.
— Что теперь делать?
— Позвонить матери и сказать правду. Или я позвоню.
— Нет, я сам.
Он набрал номер. Я слышала только его часть разговора, но по лицу всё было понятно. Сначала он оправдывался, потом начал злиться, потом вдруг сказал:
— Мам, хватит. Мы не обязаны были брать твою птицу. Если хочешь — забери из приюта сама.
И положил трубку.
Мы сидели молча минут пять.
— Она перезвонит, — сказал он наконец.
— Наверное.
— И будет обижаться месяца три.
— Наверное.
Он посмотрел на меня.
— А ты правда видела её в боулинге?
— Она выложила фото в сторис. В обнимку с подругами, держит шар. Подпись: «Жизнь продолжается».
Максим хмыкнул. Потом вдруг рассмеялся — коротко, почти беззвучно.
— Знаешь, что самое странное? Мне сейчас легче. Будто что-то отпустило.
Я кивнула. Мне тоже было легче.
Нинель Петровна действительно обиделась. Не звонила месяц. Потом прислала Максиму сухое сообщение: забрала Гошу из приюта, теперь он живёт у её подруги Светы. Света, оказывается, всегда мечтала о попугае.
Иногда по ночам, засыпая, я всё ещё вздрагиваю — кажется, что сейчас раздастся крик. Но в квартире тихо. Максим стал чаще бывать дома. Мы даже начали разговаривать — о чём-то, кроме его матери и её очередных требований.
А на прошлой неделе он сам, без напоминаний, позвонил ей и сказал, что на майские праздники мы поедем вдвоём на море. Не на дачу. На море.
Я слышала, как она возмущалась в трубке.
Он слушал, потом спокойно ответил:
— Мам, ты же справишься. Ты сильная женщина.
И это почему-то прозвучало совсем не так, как раньше.