Ключ повернулся в замке, когда я стояла посреди гостиной с мокрой тряпкой в руках и смотрела на разводы грязи на полу. Не успела даже обернуться — дверь распахнулась.
— Ирочка, я принесла пирог с… — голос свекрови оборвался.
Я застыла. На диване валялась гора немытого белья. На столе — тарелки со вчерашним ужином. Пол в коридоре блестел от луж — я только начала мыть. В углу стояло ведро с грязной водой, а рядом валялся детский резиновый сапог, весь в земле.
Алла Петровна медленно поставила судок на тумбочку у входа. Лицо её вытянулось так, будто она увидела место преступления.
— Господи, — только и выдохнула она. — Что здесь произошло?
Я сжала тряпку. Вода потекла по пальцам на пол — ещё одна лужа. Хотелось провалиться сквозь землю или хотя бы найти слова, но в горле встал ком.
Свекровь обвела взглядом комнату. Её губы сжались в тонкую линию — я знала это выражение. Обычно после него следовала получасовая лекция о том, как правильно вести хозяйство.
— Где Женя? — спросила она холодным тоном.
— На работе, — я наконец нашла голос. — Алла Петровна, я всё объясню…
— Объяснять тут нечего, — она сняла плащ, аккуратно повесила на вешалку. — Вижу сама. Ирина, я понимаю, что у молодёжи свои взгляды на быт, но это уже…
Она не договорила. Из детской донёсся тихий стон.
Свекровь замерла.
— Это Лёша? Он болеет?
Я кивнула. Слова застряли где-то между желудком и горлом, и вытащить их оказалось невыносимо трудно.
— Третий день, — выдавила я. — Температура тридцать девять. Врач приходил вчера, сказал — вирус, поить, проветривать, сбивать жар. Ночью каждые два часа просыпался, плакал. Я не спала совсем.
Алла Петровна молча прошла в детскую. Я осталась стоять с этой дурацкой тряпкой, чувствуя, как по спине течёт пот. Мне хотелось сесть прямо на пол и расплакаться, но я только стиснула зубы.
Из детской донёсся её голос — тихий, ласковый, совсем не такой, каким она разговаривала со мной минуту назад:
— Лёшенька, бабушка пришла. Как ты, солнышко?
Я услышала сопение сына, потом шаги. Свекровь вернулась, и лицо у неё было другое — растерянное, почти испуганное.
— Он горит, — сказала она. — Ты одна с ним?
— Женя не может взять больничный, — я пожала плечами. — У них сдача проекта. А вызвать кого-то… Мама в другом городе, вы были на даче, телефон не брали.
Это прозвучало как оправдание. Я ненавидела себя за эти интонации — будто я виновата, что ребёнок заболел.
Алла Петровна обвела взглядом квартиру ещё раз. Теперь иначе — медленно, задерживаясь на деталях. На детской бутылочке у дивана. На пачке жаропонижающих таблеток на столе. На моих красных глазах.
— Когда ты последний раз ела? — спросила она.
Я попыталась вспомнить. Утром, кажется, допила Лёшин недоеденный йогурт. Или это было вчера?
— Не помню, — призналась я.
Свекровь сняла кольца, положила их на полку. Засучила рукава кофты.
— Где у тебя чистые тряпки?
Я моргнула.
— Что?
— Тряпки. Ведро. Швабра. Где?
— Алла Петровна, вам не обязательно…
— Покажи, — её голос стал жёстким, но не злым. — И иди к сыну. Посиди с ним, пока он не уснёт. Я здесь разберусь.
Я стояла, не в силах пошевелиться. Свекровь взяла у меня из рук тряпку, отжала её в ведро.
— Иди, Ира, — повторила она мягче. — Мальчику сейчас мама нужнее, чем чистый пол.
Я прошла в детскую на ватных ногах. Лёша лежал с закрытыми глазами, щёки пылали. Я села рядом, погладила его по влажным волосам. Он приоткрыл глаза, слабо улыбнулся.
— Мама, — прошептал он. — Бабушка приехала?
— Приехала, зайка.
— Она будет ругаться, что грязно?
Из горла вырвался смешок — нелепый, на грани истерики.
— Нет, Лёшенька. Не будет.
За стеной загремело ведро, зашуршала вода. Потом донёсся стук посуды — свекровь, видимо, взялась за кухню. Я сидела, гладила сына по голове и слушала эти звуки. Обычные, домашние. Почему-то от них стало легче дышать.
Лёша уснул минут через двадцать. Я осторожно встала, накрыла его одеялом и вышла.
Алла Петровна мыла пол в гостиной. Диван был разобран, бельё исчезло — наверное, отправилось в стирку. На кухне пахло чем-то тёплым.
— Я поставила суп греться, — сказала свекровь, не поднимая головы. — Тот, что в холодильнике. Поешь сейчас. Это приказ.
Я послушно пошла на кухню. Стол был вытерт, посуда вымыта и сложена на сушилке. В тарелке дымился борщ — я готовила его позавчера, в последний спокойный вечер до болезни.
Первая ложка обожгла язык, но я не остановилась. Ела жадно, не чувствуя вкуса, просто потому что тело требовало.
Алла Петровна появилась в дверях с ведром в руках.
— Ира, — она помолчала. — Прости. Я не подумала. Просто увидела беспорядок и… сразу решила, что ты запустила дом. Не спросила даже, в чём дело.
Я опустила ложку.
— Я правда старалась. Просто не успевала. Он то спит, то плачет, то его рвёт. А я боялась отойти, вдруг станет хуже.
— Знаю, — она поставила ведро, села напротив. — Помню, как Женька в три года бронхитом заболел. Я тогда тоже одна была — свёкор в командировке. Неделю не спала толком. Квартира была как после бомбёжки. А потом моя мать приехала, вошла и такое лицо сделала… Я до сих пор помню, как мне стыдно было. Хотя сама понимала — не до уборки было.
Я молчала, чувствуя, как что-то сжатое внутри начинает понемногу отпускать.
— Почему ты мне не позвонила? — спросила свекровь. — Я бы приехала сразу.
— Вы на даче были. Не хотела беспокоить. Думала, справлюсь.
— Ирочка, — она накрыла мою руку своей. — Я бабушка. Это моя работа — помогать. Не геройствуй в следующий раз, ладно? Звони.
Я кивнула. Ком в горле вернулся, но теперь от другого.
Мы доели уборку вместе. Свекровь перестирала детское бельё, я протёрла пыль. К вечеру квартира выглядела почти нормально. Лёша проснулся, температура спала до тридцати семи и пяти — первый раз за три дня.
Когда Женя пришёл с работы, он остановился на пороге с круглыми глазами.
— Мам? Ты как здесь?
— Приехала, — Алла Петровна вытирала руки полотенцем. — Пирог привезла. Правда, он уже остыл, но ничего.
Она посмотрела на меня, и в её взгляде было что-то новое — уважение, что ли. Или просто понимание.
— Женя, — сказала она сыну, — у тебя жена молодец. Три дня одна с больным ребёнком, и не сломалась. Ты это цени.
Муж растерянно кивнул. Подошёл, обнял меня. Я уткнулась ему в плечо и вдруг почувствовала, как накатывает усталость — такая, что ноги подкашиваются.
— Иди ляг, — шепнула свекровь. — Я посижу с Лёшей. Если что — разбужу.
Я добрела до спальни, рухнула на кровать не раздеваясь. Последнее, что я услышала перед тем, как провалиться в сон, был голос Аллы Петровны на кухне:
— Женя, завтра возьми отгул. Ира на пределе. Или я останусь ещё на день.
Проснулась я через десять часов. За окном было светло. Из кухни тянуло блинами. Лёша смеялся — впервые за эти дни нормально, звонко.
Я встала, подошла к двери. Свекровь сидела за столом с внуком на коленях, показывала ему что-то в телефоне. Женя жарил блины, напевая себе под нос.
Алла Петровна подняла голову, увидела меня.
— Выспалась? — спросила она. — Тогда садись завтракать. И да, Ира. В следующий раз звони сразу. Договорились?
Я улыбнулась.
— Договорились.