В то воскресенье Лена проснулась поздно. Солнце уже вовсю светило в незадернутые шторы, на тумбочке остывал кофе, который Дима принес и ушел, а она еще валялась, листая ленту.
Они не разговаривали три дня.
Точнее, разговаривали — «передай соль», «ты будешь ужинать», — но это не считается. Настоящий разговор умер в прошлый четверг, когда Дима пришел с бутылкой и сказал, что его уволили.
— Как уволили? — она села на кровати, скидывая одеяло.
— А вот так. Взяли и уволили.
— А премия? А квартальные?
— Какие квартальные, Лен? Ты не слышишь? Я больше там не работаю.
Сначала она пыталась его поддержать. Честно пыталась. Говорила, что найдется другое, что он молодец, что все будет хорошо. Дима сидел на кухне, смотрел в стену и молчал. На четвертый день молчания она не выдержала.
— Ты собираешься что-то делать или так и будешь сидеть?
— А что я должен делать?
— Искать работу!
— Я ищу.
— Где? В компе? Ты в танчики рубишься, а не ищешь!
Он тогда хлопнул дверью так, что посыпалась штукатурка с косяка. Лена долго стояла в коридоре, глотая слезы. Потом пошла и заклеила дыру скотчем. Скотч отклеился через день, и она забила.
Деньги таяли. Лена работала в пиаре, но ее зарплаты едва хватало на аренду этой квартиры. Светлой, с высокими потолками, которую они так любили. Дима сказал: «Снимем, потому что мы достойны лучшего». И она согласилась. Кто же знал.
Прошел месяц. Дима разослал резюме, пару раз съездил на собеседования и затих. Говорил, что сейчас везде кризис, что его специальность никому не нужна, что надо переждать. Он стал поздно вставать, пить пиво с обеда и смотреть ютуб. Лена уходила утром, возвращалась вечером, а он все сидел в том же положении, в тех же трусах, с той же банкой.
— Ты хоть посуду помыл? — спрашивала она с порога.
— Помыл.
— Тарелка одна. Ты одну тарелку за день помыл?
— Лен, отстань.
Она перестала просить. Просто мыла сама. И готовила. И убирала. И платила за все. А когда пришел счет за свет — в три раза больше обычного, потому что Дима круглосуточно гонял комп и телек, — она села и расплакалась прямо на кухне.
Дима вышел, увидел ее, постоял и ушел обратно в комнату.
В тот вечер она поняла: он не придет. Не обнимет. Не спросит, что случилось. Потому что если он спросит, придется признать, что это он виноват. А признавать вину он не умел.
Кредиты подбирались незаметно. Сначала взяли на новый диван — старый якобы продали, но продать забыли, а диван уже стоял. Потом на отпуск в Таиланд, потому что «мы что, хуже других?». Потом Дима оформил на себя микрозаем, когда Лена отказалась дать денег на новый айфон.
— Ты с ума сошел? — она накинулась на него, увидев коробку. — У нас еды нет, а он айфон купил!
— Это мои деньги. Я заработаю и отдам.
— На что ты заработаешь? Ты полгода без работы!
Он не отвечал. Просто ушел с телефоном в комнату и закрылся.
Лена перестала с ним спать. Не специально, просто не могла. Лежала на краю кровати, смотрела в потолок и слушала, как он дышит. Чужой человек. Рядом. А вставать и уходить — некуда.
Однажды утром пришла смска с незнакомого номера: «Дмитрий, просьба оплатить задолженность. При неуплате подаем в суд». Лена взяла его телефон, пока он спал, и пролистала кредитную историю. Три микрозайма. Два просроченных. Один на ее паспортные данные.
— Ты что сделал? — заорала она, тряся его за плечо. — Ты на меня оформил?
Дима сел на кровати, щурясь спросонья.
— Я отдам. Это временно.
— Ты идиот! Ты понимаешь, что теперь у меня кредитная история уничтожена? Я ипотеку никогда не возьму!
— Какая ипотека? Ты на что ипотеку брать собралась? На наши доходы?
Она ударила его. Впервые в жизни. Просто размахнулась и влепила пощечину. Дима схватил ее за руку, и они застыли так — перекошенные, страшные, чужие.
В феврале пришло письмо от хозяина квартиры. Аренда поднималась на десять тысяч. Лена перечитала письмо три раза, потом отложила телефон и долго смотрела в окно. За окном падал снег, красивый, белый, совсем не злой.
Вечером она сказала:
— Нам надо съезжать. Я не потяну.
— Куда?
— Куда-нибудь подешевле.
— Я не поеду в халупу.
— А что ты предлагаешь?
— Не знаю. Ты придумай. Ты же у нас умная.
В марте она подала на развод. Дима, когда узнал, не поверил сначала. Потом орал, что она предательница, что бросает его в беде, что все бабы такие. Лена молча собирала чемодан. Взяла только свои вещи, документы, ноутбук. Остальное — диваны, телевизоры, посуду, которую покупали вместе, — оставила.
— Ты хоть квартиру досними, — сказала она на прощание. — А то хозяину должно.
— Иди ты.
Она вышла в подъезд, прикрыла дверь и прислонилась к стене. В груди было пусто. Ни боли, ни обиды, ни жалости. Только усталость. Огромная, на всю жизнь.
Через полгода она встретила общих знакомых в кафе. Спросили про Диму. Она пожала плечами.
— А ты не знаешь? — удивились они. — Он к маме уехал. Говорят, в депрессии. Работы нет, денег нет, ты его бросила. Так и сидит у нее в деревне.
Лена кивнула и заказала еще кофе. За окном светило солнце, и она подумала, что давно так спокойно не сидела в кафе. Одна. Никого не надо ждать, никого не надо кормить, ни перед кем не надо оправдываться.
Вечером она пришла в свою новую комнату — маленькую, но свою, — и долго стояла у окна. Город внизу горел огнями. Где-то там, в этих огнях, осталась та жизнь, тот человек, та пыль, которую они так и не смогли стряхнуть.
Она закрыла шторы и пошла спать. Одна. И впервые за долгое время ей не хотелось плакать.