Дежурный заглянул в дверь, не переступая порог.
— Там родители. Потеряшка. Два дня нет. Заявление брать будете или пусть в коридоре посидят?
— Давай сюда, — буркнул я, отодвигая стопку глухарей на край стола.
Обычно такие заявления — рутина. Девчонка загуляла, парень — клуб, села батарейка, через три дня вернется, пряча глаза, а родители будут писать встречное, мол, нашлась, претензий нет.
Но когда в кабинет вошли Ганеевы, мой внутренний радар дернулся. Ильдар и его супруга, чье имя я уточнил сразу же, Альфия, не выглядели как родители гулящей дочери. Это были люди с печатью благополучия и, что важнее, достоинства.
Они вошли тихо, словно боясь потревожить казенную тишину. Отец — крепкий, сдержанный мужчина, в глазах которого читалась растерянность, смешанная с попыткой держать лицо. Мать — с красными от слез глазами, но собранная, натянутая как струна.
— Присаживайтесь, — я указал на стулья, привинченные к полу. — Слушаю вас внимательно. Только факты. Эмоции оставим для кухни.
Ильдар тяжело опустился на стул. Он не заламывал руки, не кричал. Он говорил, и каждое слово давалось ему с трудом, словно он выплевывал камни. Дочь Виктория Ганеева, 22 года, пропала 21 ноября. Уехала вечером из дома и не вернулась.
Я взял ручку, открыл чистый лист.
— На чем уехала?
— Автомобиль Hyundai Solaris, белый, госномер... — Он продиктовал цифры и буквы четко, без запинки. — Машина новая, мы ей подарили недавно.
Hyundai Solaris в 2014 году для 22-летней девчонки — это не просто средство передвижения, это статус, это маркер «у меня есть деньги».
В моей голове мгновенно щелкнул первый тумблер: корыстный мотив. Девочка-мажорка, в хорошем смысле, машина, вечер. Сладкая булка для любого уличного хищника.
— Опишите Викторию, — потребовал я, не поднимая головы от бумаги.
— Она домашняя, — голос матери дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. — Она не могла просто так исчезнуть. Она всегда звонит. Всегда. У нас так заведено. Она работает в банке, ответственная. Это не в ее характере срываться куда-то.
Я поднял взгляд, сканировал их лица. Ложью тут не пахло. Пахло животным страхом, который они пытались подавить логикой.
— Телефон?
— Недоступен с ночи двадцать первого, — ответил отец. — Но приходили сообщения.
— Какие сообщения? — мой голос стал жестче. Это уже было интересно.
— С ее номера. Странные.
Альфия достала свой телефон и протянула мне. Рука ее мелко дрожала, и я услышал, как пластик корпуса стукнул о столешницу, когда она положила аппарат передо мной. Я взял телефон. Экран был чистым, без царапин. Открыл переписку.
«Мам, не волнуйся, я немного покатаюсь и приеду. Со мной все хорошо, не звоните, я хочу побыть одна».
Я перечитал эти строки дважды. Текст был сухим, стерильным. В нем не было интонации живого человека. Так пишут в плохих сериалах, когда хотят изобразить успокоение.
— Это ее стиль? — спросил я, глядя прямо в глаза матери. — Она использует такие обороты? «Покатаюсь», «побыть одна»?
— Нет, — Альфия отрицательно повела головой из стороны в сторону. — Вика пишет иначе. Много смайликов, скобочек. Она ласковая. Она бы написала «Мамуль, скоро буду». А это... Это как робот писал. Или кто-то чужой.
В желудке образовался холодный ком. Это чувство я знал хорошо. Оно приходило, когда интуиция, этот накопленный годами опыт наблюдения за человеческой грязью, орала во все горло: «Здесь труп»! Если человек жив и просто загулял, он либо не отвечает вовсе, либо орет в трубку пьяным голосом, что все окей. А вот такие аккуратные, правильные СМС, отправленные с целью выиграть время, пишет тот, кто держит телефон в руках, пока владелец телефона уже остывает где-нибудь в канаве.
Но родителям я этого сказать не мог. Пока не мог.
— Фотография есть, свежая?
Отец достал из бумажника снимок. На меня смотрела молодая девушка. Светлые волосы, открытый, немного наивный взгляд, мягкая улыбка. Лицо человека, который еще не знает, что мир — это мясорубка. Красивая, ухоженная, на шее золотая цепочка, в ушах — серьги.
Я отметил это автоматически. Золото. Еще один маркер. Машина. Золото. Дорогой телефон. Ходячий кошелек.
— Красивая девушка, — сказал я ровно, без эмоций. — В конфликты вступала? Бывший парень? Угрозы? Долги?
— Нет, — твердо сказал Ильдар. — Никаких долгов. Она живет с нами, ни в чем не нуждается. Парня сейчас нет. Врагов? Да откуда у нее враги? Она мухи не обидит.
— Хорошо, я отложу фото. Заявление принимаю. Сейчас вы поедете домой и будете ждать. Если придет еще сообщение, не отвечать, сразу звонить мне. Никакой самодеятельности. По моргам и больницам не звоните, мы сами пробьем сводку.
Когда за родителями закрылась дверь, я почувствовал, как на плечи навалилась свинцовая тяжесть. Усталость накрыла волной, но адреналин уже начал впрыскиваться в кровь, разгоняя сонливость.
Я встал, подошел к окну. На стекле дрожали капли. Внизу, во дворе управления, блестели мокрые крыши патрульных машин. Я вернулся к столу и снял трубку внутреннего телефона.
— Оперативный отдел. Мне нужен биллинг по номеру... — Я продиктовал цифры телефона Виктории Ганеевой. — Срочно! И детализацию звонков за последнюю неделю. Приоритет высший.
Пока техники шуршали своими цифровыми мозгами, я начал строить в голове схему. 21 ноября. Вечер. Она уезжает на машине. Куда? К кому? Домашняя девочка не поедет в ночь на трассу искать приключений. Она поехала к кому-то, кого знала. К кому-то, кому доверяла настолько, чтобы пустить в свою новую машину или поехать навстречу в позднее время. Это сужало круг. Это отсекало случайных отморозков, которые прыгают на капот на светофоре. Хотя и такую версию исключать было нельзя. Но инсценировка с СМС говорила об обратном. Случайный грабитель забирает телефон и выбрасывает симку. Или сдает трубу барыге. Он не будет писать маме «Со мной всё хорошо». Пишет тот, кто знает маму. Кто знает, что мама будет волноваться? Тот, кто боится, что родители поднимут шум слишком рано. Значит, преступник знаком с жертвой и знаком с семьей.
Через два часа мне на стол легли распечатки. Бумага была еще теплой. Я любил этот момент. Цифры не врут. Люди врут. Слезы врут. Даже память врет. А базовые станции сотовой связи — нет.
Я пробежал глазами по столбикам. 21 ноября. Утро, день, звонки родителям, пара коротких разговоров с рабочими номерами. Обычная жизнь.
Вечер. 21.30. Входящий звонок. Длительность 40 секунд. Абонент Марьям Шарипова. Я подчеркнул это имя ногтем, оставив на бумаге глубокую борозду. Марьям. Имя знакомое, родители упоминали ее вскользь, как подругу.
Дальше. 22.00. Телефон Виктории перемещается. Базовые станции меняются. Выезд из города. Направление — Самарская область. Трасса на север.
23.00. Телефон все еще движется, потом тишина. Аппарат выключен или вне зоны действия. А вот на следующий день, 22 ноября, телефон снова в сети, но уже в городе, и оттуда идут те самые СМС родителям.
Я взял второй лист, детализацию номера этой Марьям Шариповой, и тут картинка начала складываться в узор, от которого у меня зачесались кулаки.
В тот вечер, 21 числа, телефон Шариповой и телефон Ганеевой двигались практически синхронно. Одна и та же базовая станция обслуживала оба номера в момент выезда из города. Они были вместе. Или их телефоны были вместе. Но Шарипова — подруга. Лучшая подруга, как сказали бы девочки.
Я откинулся на спинку стула, чувствуя, как скрипит позвоночник. В моем мире лучшая подруга — это не титул, это статус подозреваемого номер один, если исключить мужей и любовников. Зависть — топливо посильнее ненависти. Ненависть вспыхивает и гаснет, а зависть тлеет годами, разъедая душу, как ржавчина.
Ганеева успешная, на новой машине, вся в золоте.
Шарипова. Что мы знаем о Шариповой? Пока ничего. Но скоро узнаем.
Я снова посмотрел на время звонка. 21.30. Это был спусковой крючок. Именно после этого звонка Виктория сорвалась и поехала. Марьям позвала ее. Ну что, Марьям?
— Марьям, — тихо произнес я в пустоту кабинета. Голос прозвучал хрипло, как скрежет металла. — Давай познакомимся.
Я набрал номер дежурной части.
— Мне нужен адрес Марьям Шариповой. И организуйте привод. Не арест, нет. Просто беседа. Пока что. Пусть опера привезут ее. Скажите, можно уточнить детали по пропаже подруги. Мягко, вежливо, чтобы не спугнуть.
Ожидание — самая паскудная часть работы.
Пока оперативная группа ехала за Шариповой, я курил одну за одной, стоя на крыльце управления, хотя врачи запретили мне это еще пять лет назад. Ноябрьский ветер пробирал до костей, загоняя холод под форменную куртку. Я смотрел на серый город и думал о белом Солярисе. Где он сейчас? Стоит в отстойнике? Разбирается на запчасти в гаражах? Или сожжен в каком-нибудь овраге?
Но больше меня волновало тело. Я уже не сомневался, что ищу тело. Слишком грамотно и в то же время глупо все было обставлено. СМС-ки эти. Это почерк дилетанта, который начитался детективов, но не имеет понятия о психологии. Профессионал просто исчезает. Дилетант пытается успокоить родственников, потому что ему страшно. Ему страшно, что начнут искать.
Вернувшись в кабинет, я еще раз перечитал показания родителей. «Виктория очень доверяла людям». Фраза резанула. Доверие. В моей профессии доверие — это рудимент, от которого избавляешься в первый год службы. Доверие убивает быстрее пули. Виктория доверяла. И это доверие, скорее всего, усадило ее за руль в тот вечер.
Я достал из ящика стола папку-скоросшиватель, написал на обложке «В. Ганеева». Буквы вышли кривыми, ручка мазала.
Дверь открылась. Вошел опер, молодой, румяный, еще не прожженный этой жизнью.
— Привезли, товарищ майор. В коридоре сидит. Волнуется, спрашивает, нашли ли Вику?
— Волнуется? — Я усмехнулся, но глаза мои оставались холодными. — Это хорошо. Волнение заставляет совершать ошибки. Пусть посидит минут пятнадцать. Пусть помаринуется.
Тишина давит сильнее любых вопросов.
Я остался один. Снова взял распечатку биллинга. Два телефона, две линии жизни, сплетенные в один жгут в тот роковой вечер. Одна линия оборвалась, вторая продолжилась, генерируя ложь. Я чувствовал азарт. Не радость, нет. Это было то самое чувство охотника, когда ветер доносит запах зверя. Тяжелое, мрачное удовлетворение от того, что мишень определена.
Я еще не знал деталей, не знал, кто душил, кто держал, кто копал яму, но я знал, кто привел овцу на бойню.
Пятнадцать минут истекли. Я поправил галстук, который душил меня весь день, глотнул остывший кофе, поморщившись от горечи.
— Заводи! — крикнул я в дверь.
Сейчас начнется игра. Не допрос, а именно игра! Мне нужно было не просто задавать вопросы, а щупать ее оборону, искать трещины в броне. Марьям Шарипова, 23 года, подруга.
Дверь скрипнула. В проеме показалась девушка. Невысокая, темноволосая. Глаза бегают, руки теребят ремешок сумки. Внешне обычная девчонка с района. Но я уже видел на ней невидимое клеймо. Клеймо человека, который знает, где зарыт труп.
— Проходите, Марьям. — Мой голос стал обманчиво мягким, тягучим. — Присаживайтесь. Разговор у нас будет долгий.
Она села на тот же стул, где час назад сидел отец Виктории. Стул еще, наверное, хранил тепло его горя.
— Вы нашли ее? — выпалила она, и в голосе ее я услышал ту самую фальшивую ноту, что и в СМС-ках. Слишком звонко, слишком театрально.
Я посмотрел на нее тяжелым, не мигающим взглядом. Тем самым взглядом, от которого, как говорили коллеги, сворачивается молоко.
— Мы все найдем, Марьям. И всех. Рассказывайте, когда вы видели Викторию в последний раз? И советую подумать, прежде чем отвечать. Биллинг — вещь упрямая.
Она дернулась, едва заметно. Зрачки расширились. Слово «биллинг» для нее, возможно, было просто словом из телевизора, но интонацию она поняла. Охота началась.
Марьям Шарипова сидела передо мной, сжавшись в комок, хотя стул был жестким и неудобным — специально, чтобы не расслаблялись. В кабинете пахло ее духами. Резкий цветочный запах, который пытался перебить застарелый дух табака и пыли, въевшийся в стены. Этот запах меня раздражал, он был здесь чужим. Я смотрел на нее и видел не испуганную подругу, а набор реакций. Пот над верхней губой, бегающий взгляд, пальцы, которые терзали ремешок дешевой сумки. Я видел страх. Но не тот страх, когда боишься за близкого человека. Это был липкий, животный страх за свою шкуру.
— Марьям, — начал я тихо. В горле першило от сухости. Хотелось кашлять, но я сдержался. Кашель — это слабость. — Давайте еще раз, по минутам. 21 ноября, вечер.
Она начала говорить. Голос ее был тонким, срывающимся на висках.
— Вика позвонила мне, то есть нет, я ей написала, попросила встретиться. У меня проблемы были, хотела поговорить. Она приехала за мной к дому. Мы посидели в машине, поговорили. Потом она сказала, что ей нужно ехать. Я вышла, а она уехала.
— Во сколько это было? — Я вертел в руках ручку, не записывая ни слова. Мне не нужно было записывать ложь. Мне нужно было ловить ее на стыках.
— Ну, часов в девять вечера. Может, в половине десятого. Я точно не помню, на часы не смотрела.
Я откинулся на спинку кресла. Старая пружина скрипнула, отозвавшись болью в пояснице.
— Марьям, вы говорите, что вышли из машины. А куда поехала Виктория?
— Я не знаю, — она почти выкрикнула это. — Она не сказала. Сказала «дела». У нее свои секреты.
Я молчал. Пауза — лучший инструмент следователя. Люди ненавидят тишину. В тишине они начинают слышать собственные мысли, и эти мысли их пугают. Я смотрел ей в переносицу. Это старый трюк. Собеседнику кажется, что ты смотришь прямо в душу, а ты просто расфокусируешь взгляд.
— Вы говорите, она уехала одна, — наконец произнес я, делая ударение на каждом слове. — А теперь давайте посмотрим на факты. Факты — упрямая вещь, Марьям.
Я достал из ящика распечатку биллинга, положил лист перед ней, развернув текстом к ней.
— Знаете, что это? Это карта ваших перемещений, вашего телефона и телефона Виктории Ганеевой.
Она опустила глаза на бумагу. Я увидел, как дернулась жилка на ее шее. Пульс зашкаливал.
— Смотрите сюда! — Я ткнул пальцем в строчку. — 21 час 30 минут. Базовая станция на выезде из города. Оба телефона регистрируются в одном секторе. — Я переместил палец ниже. — 22 часа. Трасса М5. Район поселка Новосемейкино. Оба телефона снова вместе. Еще ниже. 23 часа. Район Красного Яра. Вы все еще вместе.
Я поднял взгляд на нее. Ее лицо стало цвета старой штукатурки. Серое, безжизненное.
— Вы сказали, что вышли в девять вечера у дома. Как ваш телефон оказался в пятидесяти километрах от города в одной машине с Викторией?
Она молчала. Я слышал, как она сглатывает слюну. В желудке у меня снова заворочался голодный спазм, но азарт охоты заглушил его. Я чувствовал запах крови. Фигурально, конечно, но ощущение было физическим. Холодок по затылку, напряжение мышц, готовых к прыжку.
— Я... я забыла телефон в ее машине, — выпалила она. Глаза забегали по кабинету, ища спасение в обшарпанных стенах. — Точно! Я вышла, а телефон остался на сиденье. Потом Вика, наверное, увидела и...
— Стоп! — Я ударил ладонью по столу. Резко, громко. Она вздрогнула всем телом. — Хватит врать!
Я вытащил второй лист.
— 22 ноября. Утро. Ваш телефон снова в городе. В вашей квартире. И с него идут звонки. Виктория что, вернулась? Завезла вам телефон, а сама исчезла? Или телефон прилетел к вам по воздуху?
Шарипова замерла. Ее версия рассыпалась в пыль, и она это понимала. Ее маленькие хитрые глазки, в которых я читал зависть и злобу, теперь наполнились ужасом. Она попалась. В капкан. Но она была не из тех, кто сдается сразу. У таких, как она, инстинкт самосохранения работает на изворотливость.
— Ну ладно, — прошипела она, меняя тактику. Голос стал ниже, грубее. Маска бедной подружки сползла. — Да, я поехала с ней. Она попросила составить компанию. Сказала, надо встретиться с одним человеком за городом. Я просто поехала за компанию.
— С каким человеком? — Я подался вперед, нависая над столом. Мое лицо было в полуметре от ее лица. Я видел расширенные поры на ее носу, видел, как дрожат ресницы.
— Я не знаю его, какой-то парень. Мы приехали, они поговорили, потом она высадила меня на трассе и сказала, что вернется позже. Я поймала попутку и уехала домой.
Ложь. Снова ложь. Сладкая, липкая ложь. Но в этой лжи уже было зерно правды. Парень. Встретиться. Я вспомнил Hyundai Solaris. Белый. Новый. Девочка, упакованная в золото. И эта — в дешевой куртке, с долгами, о которых я уже успел получить справку от оперов. Микрозаймы. Просрочки. Коллекторы звонят ей по 10 раз на дню. Мотив вырисовывался сам собой. Деньги. Зависть. На трассе? Ночью? В ноябре? Я усмехнулся. Улыбка вышла кривой, больше похожей на оскал.
— И кто же вас подвез? Марку машины назовите. Номер. Цвет.
— Я не помню. Темная какая-то. Жигули, кажется.
Я встал и подошел к окну. За стеклом уже была глухая ночь. Фонарь освещал лужу, в которой плавал окурок. Мне нужно было покурить. До боли в легких. Но я не мог выйти. Я должен был дожать ее сейчас. Пока она теплая. Пока она путается.
— Марьям, — я повернулся к ней, засунув руки в карманы брюк. — Вы понимаете, что вы сейчас топите себя? Виктории нет. Ее родители сходят с ума, а вы, ее лучшая подруга, врете мне в лицо. Мы найдем ее, живой или мертвой. Если мертвой, вы пойдете как соучастник убийства. Знаете, сколько дают за групповое убийство по предварительному сговору? — Я сделал паузу. — От 15 лет. Вам 23 года. Выйдете 40-летней бабой с выбитыми зубами и туберкулезом. Жизнь кончится.
Она заплакала. Некрасиво, с подвываниями, размазывая тушь по щекам. Это были слезы жалости к себе.
— Я ничего не делала, я не убивала.
— Но вы там были, — утвердительно сказал я. — И вы были не одна. Виктория — девушка немаленькая. Справиться с ней одной вам было бы сложно. Кто был с вами?
Она замолчала, всхлипывая. В ее голове шла бешеная работа. Она взвешивала: сдать подельников или молчать. Молчать страшно, я уже знаю, что она была там. Сдать страшно мести.
— Я... я боюсь, — прошептала она.
— Кого? — резко спросил я. — Того парня?
Она неопределенно повела плечом.
В этот момент в дверь постучали. Заглянул опер, тот самый, молодой. В руках у него была папка.
— Товарищ майор, есть информация. По ломбардам прошлись.
Я жестом показал ему войти. Взял папку. Открыл. На фото — квитанция залогового билета. Дата 22 ноября. Утро. Золотая цепочка, серьги, кулон. Описание совпадает с тем, что дали родители Ганеевой. И фамилия с датчика. Не Шарипова. Мужская фамилия. «Рыбалка Владислав Сергеевич».
Я посмотрел на Шарипову, потом снова на квитанцию.
— Рыбалка Владислав, — прочитал я вслух. — Кто это?
Шарипова вжалась в стул так, словно хотела стать невидимой. Ее лицо побелело окончательно.
— Это... — она замялась. — Мой парень, — выдавила она. — Сожитель.
Пазл сложился. Сожитель, долги, зависть.
— И второй? — спросил я жестко. — Там должен быть кто-то еще. Рыбалка сдал золото. Но машину продать сложнее. Кто занимался машиной? Или кто помогал усмирять?
Она молчала, глядя в пол. Но я уже знал, что она скажет. Я чувствовал это знание кончиками пальцев, в которых появилась легкая дрожь от напряжения.
— Гусев, — тихо сказала она. — Саша Гусев, его друг.
Я выдохнул. Имена есть. Круг замкнулся.
— Задержать, — бросил я оперу. — Ориентировки на Рыбалку и Гусева. Адреса пробить. Группа захвата на выезд. Брать жестко.
Потом я повернулся к Шариповой.
— А вы, Марьям, посидите пока в камере. Подумайте. У вас будет много времени. И советую вспомнить все, каждую мелочь. Где тело?
Она зарыдала в голос, закрыв лицо руками.
— Я не знаю. Они ее увезли. Я не знаю.
Я вышел из кабинета, плотно прикрыв дверь. В коридоре было прохладно. Я прислонился спиной к крашеной стене и закрыл глаза. Голова гудела, словно трансформаторная будка. Виктории больше нет. Я знал это теперь точно. Увезли. Золото в ломбарде — это приговор. Оставалось только найти ее и заставить этих ублюдков ответить за все.
Я пошел к автомату с кофе. Ноги были ватными, словно я пробежал марафон. Но спать было нельзя. Теперь счет шел на часы. Если они почуяли неладное, могут сжечь машину, могут удариться в бега.
Пока автомат жужжал, наливая бурую жижу в пластиковый стаканчик, я прокручивал в голове картину. Три стервятника, девчонка-наводчица и два исполнителя. Примитивно, грязно, из-за железа и побрякушек. Меня мутило. Не от кофе, а от осознания ничтожности причины. Человеческая жизнь стоила пару десятков тысяч рублей в ломбарде и поддержанную иномарку.
Я вернулся в кабинет, где уже работали дознаватели, оформляя задержание Шариповой. Она сидела тихо, сутулившись, похожая на мокрую ворону. Жалость к ней? Нет. У меня не было жалости. У меня было только холодное, брезгливое презрение. Она предала человека, который ей доверял. В моем кодексе, даже в том изуродованном мире, в котором я жил, это было тягчайшим грехом.
Оперативники доложили через час. Рыбалку взяли дома, он спал. Пьяный или под чем-то, неважно. Гусева взяли у подъезда, он выходил за сигаретами.
— Везите, — скомандовал я. — Разводите по разным кабинетам, сначала Рыбалку.
Я знал этот тип людей. Они храбрые, когда их трое против одной девчонки в лесу. А здесь, в кабинете, пристегнутые наручниками к батарее, они быстро превращаются в слизней. Но предстояла еще одна тяжелая работа — допросы. Нужно было расколоть их так, чтобы они сдали друг друга, чтобы каждый пытался выгородить себя, утопляя подельника. Это классика. Дилемма заключенного. И я собирался разыграть ее как по нотам.
Я посмотрел на часы. Четыре утра. Двадцать четвертое ноября. Где-то там, в темноте за городом, лежала Виктория.
— Потерпи, девочка, — мысленно сказал я. — Скоро мы тебя вернем домой.
Усталость накатила новой волной. Старый шрам на ребре заныл. К снегу, наверное. Я потер переносицу, пытаясь прогнать песок из глаз. Впереди были допросы этих двоих. Я должен быть свежим. Злым.
Я открыл ящик стола, достал пачку сигарет, повертел в руках и бросил обратно. Не сейчас. Сначала дело.
Коридор изолятора временного содержания в 4 утра напоминал чистилище. Тусклый, мигающий свет ламп, запах хлорки, въевшийся в бетон, и тишина, от которой звенит в ушах. Я стоял у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу. Виски ломило так, будто в череп вкручивали саморезы. Две таблетки цитрамона, проглоченные в сухую, не помогали.
Оперативники приволокли их с интервалом в полчаса. Я слышал, как они шаркали ногами по коридору, слышал лязг решеток. Рыбалка и Гусев. Два исполнителя. Два винтика в механизме, который запустила завистливая девчонка.
Я не спешил к ним заходить. Пусть посидят в стакане, послушают тишину, понюхают тюремный воздух. Для человека, который еще вчера спал в своей постели, это шоковая терапия. Страх — лучший катализатор правды.
Первым я велел привезти Владислава Рыбалку, сожителя. Когда его ввели в кабинет, меня обдало запахом несвежего перегара и немытого тела. Рыбалка выглядел жалко. Мятая спортивная кофта, всклокоченные волосы, бегающие глазки. Типичный уличный герой, чья смелость заканчивается там, где начинается отделение полиции. Ему было 20 с небольшим, но лицо уже носило печать алкогольной одутловатости.
Я не предложил ему сесть. Я сидел за столом, перебирая бумаги, и не смотрел на него минуты две. Пусть стоит. Пусть ноги затекут, пусть нервы натянутся.
— Ну, Владислав Сергеевич, — наконец произнес я, не поднимая головы. — Рассказывай, как богатеть решил.
— Я не понимаю, начальник. За что взяли? Я спал дома, — загундосил он. Голос дрожал. Он пытался изобразить праведное возмущение, но выходило паршиво.
Я медленно поднял на него взгляд.
— Золотишко в ломбард на улице Победы. Кто сдавал 22-го числа? Фантомас? — Я бросил на край стола ксерокопию залогового билета. — Твоя подпись? Твой паспорт.
Рыбалка вытянул шею, глянул на бумажку. Сглотнул. Кадык дернулся вверх-вниз.
— А, это? Так это я нашел. Шел по улице, смотрю, пакет лежит. А там цацки. Ну, я и сдал, деньги нужны были. Это же не преступление — найти.
Я усмехнулся. В этой усмешке не было веселья, только усталость и презрение.
— Нашел, значит. Вместе с хозяйкой нашел? Или хозяйка отдельно валялась?
— Какой хозяйкой? — Он включил дурака. Глаза забегали еще быстрее. — Не было никакой хозяйки. Пакет лежал.
Я встал. Медленно, тяжело опираясь кулаками о столешницу, подошел к нему вплотную. Он был ниже меня ростом, щуплый. От него пахло страхом, кислый, потный душок.
— Слушай меня, Рыбалка. Твоя подруга, Марьям Шарипова, сидит в соседнем кабинете. И она поет, как соловей. Она говорит, что это ты все придумал, что это ты заставил ее выманить Викторию, что это ты хотел денег.
Это была блеф-атака. Шарипова пока молчала о деталях, сваливая все на «увезли». Но Рыбалка этого не знал.
— Врет она! — взвизнул он. — Сука, это она все! Она ныла! Денег нет, кредиты душат, а эта на новой тачке катается! Это она придумала!
— Что придумала? — Я понизил голос до шепота. — Убить?
— Нет, не убить! — Он попятился, уперся спиной в дверь. — Напугать! Просто машину отжать хотели, продать на запчасти и золото снять! Марьям сказала: Вика лохушка, она не заявит, если припугнуть.
— Где Виктория?
Рыбалка затрясся.
— Мы ее высадили, честно, начальник. Забрали золото, телефон, машину, а ее высадили на трассе. Она живая была!
Я смотрел на него и видел ложь. Громоздкую, неуклюжую ложь. Если бы они ее высадили, она бы уже дошла до людей. Прошло двое суток.
— В какой машине везли?
— На ее же Солярисе. Гусев за рулем был.
— Гусев, значит.
Я кивнул.
— Александр Гусев. Уведите. Следующего.
Гусев оказался покрепче. Коренастый, с бычьей шеей и пустым тяжелым взглядом. Он вошел в кабинет, развалился на стуле, словно пришел в бар. Наглость — защитная реакция. Он думал, что если будет вести себя борзо, я отступлю.
— Ноги убери, — спокойно сказал я. — Сядь ровно, здесь тебе не пивная.
Он неохотно подобрал ноги.
— Че надо, я не при делах.
— Рыбалка говорит, ты за рулем был. — Я сразу пошел с козырей. — Говорит, ты инициатор, что машину ты хотел себе забрать.
Гусев сплюнул на пол. Я поморщился.
— Стукач, — процедил он.
— Так как было дело, Александр? — Я постучал ручкой по столу, отбивая ритм. — Рыбалка валит на тебя, Шарипова валит на вас обоих. Ты сейчас крайним останешься, паровозом пойдешь. Организатор, исполнитель, все на тебе висеть будет. А они пойдут как пособники. Тебе 18 лет строгого, им по пятерке. Справедливо?
Уголовная арифметика всегда работает безотказно. Гусев задумался, лоб наморщил. Мыслительный процесс давался ему с трудом.
— Я просто помогал, — буркнул он. — Марьям попросила. Сказала, подругу надо проучить. Типа, зажралась. Мы сели в машину к ней.
— Кто душил? — вопрос прозвучал, как выстрел.
Гусев дернулся, словно от удара током.
— Никто не душил. Мы ее... это... высадили.
— Опять двадцать пять. — Я устало потер глаза. Песок под веками превратился в битое стекло. — Высадили. Где? Покажешь место?
— В лесу, — неопределенно махнул он рукой. — Ночью дело было, не помню точно.
— Машина где?
— В гаражах, на Металлурге. Мы номера скрутили.
Уже кое-что. Машина нашлась. Но тела нет. Они уперлись в версию «высадили», потому что понимали: признание в убийстве — это конец. Грабеж — это тюрьма, но можно выйти. Убийство — это жизнь, перечеркнутая крестом.
Но я знал, что они врут. Я чувствовал это нутром. Высадили в лесу зимой, без телефона, без денег. Это тоже убийство, только отложенное. Но они не высаживали. Они добивали.
Я вышел в коридор, оставив Гусева мариноваться. Мне нужен был воздух. Я открыл форточку в туалете, закурил, глубоко затягиваясь едким дымом. Голова кружилась от недосыпа и голода, но я чувствовал, как внутри натягивается струна. Они раскололись на эпизод с разбоем. Теперь у меня есть основания держать их долго, но мне нужно тело. Родителям нужно тело. Пока нет тела, есть призрачная надежда, которая мучает страшнее правды.
Я вернулся к Шариповой. Она сидела все так же, сжавшись в комок. Но теперь, после допроса парней, у меня на руках были карты. Я вошел молча, положил перед ней протокол допроса Рыбалки. Естественно, я его еще не оформил до конца, но ей показал шапку и пару абзацев, написанных от руки.
— Читайте, Марьям.
Она вцепилась в листок, губы ее задрожали.
«Инициатором преступления была Шарипова М. Она предложила отобрать автомобиль», — прочитала она шепотом.
— Видите? — Я сел напротив, глядя ей прямо в глаза. — Ваш любимый Владислав сливает вас. Он говорит, что вы все придумали, что вы руководили. А он — просто жертва любви, послушный теленок. — Я наклонился ближе. — Вы понимаете, что это значит? Организатор получает больше всех. Вам светит срок, который длиннее, чем вы прожили на этом свете.
Слезы хлынули из ее глаз потоком. Тушь превратила ее лицо в маску клоуна из фильма ужасов.
— Он врет. Это он. Он хотел денег. У нас долги были.
— Марьям, — я перебил ее жестко. — Мне плевать, у кого были долги. Мне нужно знать одно. Где Виктория? Парни говорят — высадили, но я знаю, что это ложь. Если вы сейчас скажете правду, я зафиксирую это как деятельное раскаяние, сотрудничество со следствием. Это скостит вам пару лет. Если будете молчать, пойдете как организатор убийства с особой жестокостью.
Она завыла, тонко, протяжно, как побитая собака.
— Она... она мертва.
Слова упали в тишину кабинета, как камни. Я выдохнул, чувствуя, как уходит напряжение, но на его место приходит холодная свинцовая тяжесть.
— Как это случилось?
— В машине, — она всхлипывала, глотая слова. — Мы поехали кататься. Вика думала, мы просто гуляем. Саша сидел сзади, Влад тоже. Я спереди. Мы заехали за город. Влад сказал свернуть в лес, типа в туалет. Вика остановилась. И тогда...
Она замолчала, закрыв рот ладонью.
— Что тогда? Говорите! — гаркнул я.
— Саша, Гусев. Он накинул ей удавку. Сзади, прямо на шею.
У меня сжались кулаки. Я представил это. Узкий салон Соляриса, доверчивая девочка за рулем и двое здоровых лбов сзади. И лучшая подруга рядом, которая сидит и смотрит.
— Вы помогали?
— Нет, я кричала, я испугалась.
— Не врите, — оборвал я. — Если бы вы кричали, вы бы выбежали. Вы сидели и смотрели. Вы держали ее руки.
— Нет, Влад держал. Она дергалась, сильно дергалась, хрипела, меня затошнило.
Профессиональная деформация позволяет смотреть на трупы спокойно, но когда слышишь, как убивали, это другое. Это живой ужас.
— Она умерла сразу?
— Нет. Долго. Минуты три. Потом затихла.
— Что сделали с телом?
— В багажник положили. Поехали дальше. В сторону села Старая Бинарадка. Там лесопосадка.
— Кто копал?
— Мальчишки. У них лопата была в багажнике. Заранее положили.
Вот и признак умысла. Лопата. Заранее. Значит, не спонтанно. Значит, планировали именно убийство. Я записал название села. Старая Бинарадка. Глухое место.
— Вы покажете место?
Она кивнула, размазывая слезы.
— Покажу. Только не сажайте меня в одну камеру с ними. Я боюсь.
Я посмотрел на нее с брезгливостью, которую уже не мог скрывать.
— Бояться надо было раньше, Марьям, когда подругу на смерть везла. А сейчас? Сейчас тебе самое безопасное место — тюрьма.
Я нажал кнопку вызова конвоя.
— Уведите и готовьте выездную группу. Криминалисты, кинолог, лопаты. Едем в Старую Бинарадку.
Когда ее увели, я остался один. В кабинете все еще висел этот липкий запах страха и дешевых духов. Я подошел к сейфу, достал бутылку воды, сделал глоток. Вода была теплой и противной на вкус. В желудке жгло огнем. Гастрит, мой старый друг, проснулся и требовал жертв. Но поесть я не мог. Кусок в горло не лез.
Я представил родителей Виктории. Сейчас я должен буду позвонить им. Нет, не сейчас. После того, как найдем тело. Давать надежду, а потом отбирать ее, это садизм. Сейчас они думают, что дочь просто где-то удерживают. Пусть побудут в этом неведении еще пару часов.
Я набрал номер начальника угрозыска.
— Поднимай ребят. Раскрыли. Едем на изъятие трупа. 25-й километр, Старая Бинарадка. Подозреваемая покажет точку.
— Понял. — Голос в трубке был бодрым, выспавшимся. Счастливый человек. — Группа готова через 10 минут.
Я надел куртку. Шрам на ребре ныл нестерпимо. Будет снег. Точно будет снег. Выходя из кабинета, я бросил взгляд на фотографию Виктории, лежавшую на столе. Светлые волосы, улыбка.
— Прости, — шепнул я. — Не успели.
На улице было темно и сыро, ветер швырял в лицо ледяную крупу. Я сел в служебный УАЗик, хлопнул дверью, которая закрывалась только с третьего раза. Водитель, молодой сержант, вопросительно глянул на меня.
— В Старую Бинарадку, — скомандовал я. — И не гони, успеем, ей уже торопиться некуда.
Машина тронулась, разрезая фарами густую ноябрьскую тьму. Мы ехали за смертью.
Дорога до села Старая Бинарадка в ноябре — это отдельный вид пытки. Подвеска служебного УАЗика пересчитывала каждую яму, отдаваясь глухой болью в моем позвоночнике. За окном проносилась черная непроглядная стена леса, изредка разрываемая фарами встречных грузовиков. В салоне пахло бензином, мокрой псиной от служебной овчарки, дремавшей в ногах у кинолога, и тем особым, кислым запахом страха, который исходил от Марьям Шариповой.
Она сидела на заднем сиденье, зажатая между двумя бойцами конвоя. Наручники на ее запястьях тихо звякали при каждом толчке. Она больше не плакала, она впала в то состояние ступора, которое наступает, когда психика отключает эмоции, чтобы не перегореть окончательно.
Я смотрел на ее профиль в зеркало заднего вида. Обычная девчонка. Курносый нос, пухлые губы. Если встретишь такую в маршрутке, глазом не моргнешь, а внутри — бездна. Пустота, способная поглотить человека, пережевать и выплюнуть в виде расчлененных кусков мяса в целлофановых пакетах.
Мы подъехали к лесопосадке около пяти утра. Темнота была, хоть глаз выколи. Фары машин выхватили из мрака кривые стволы деревьев и пожухлую, прибитую морозом траву. Земля здесь уже схватилась ледяной коркой, но под ней все еще чавкала осенняя грязь.
— Приехали! — скомандовал я, открывая дверь.
Холодный воздух ударил в лицо, мгновенно прогнав остатки сонливости. Шарипову вывели из машины. Ее колотило. То ли от холода — она была в легкой куртке, то ли от осознания того, куда она нас привезла.
— Веди, — бросил я ей. — И без глупостей. Шаг в сторону расценю как попытку к бегству.
Она кивнула, стуча зубами.
— Там, вон там, у кривой березы, метров триста вглубь.
Мы двинулись цепочкой. Лучи фонарей плясали по стволам, создавая причудливые ломаные тени. Под ногами хрустели ветки. Я шел сразу за кинологом, внимательно глядя под ноги. Не хватало еще улики затоптать. Хотя какие тут улики спустя двое суток? Только земля, которая умеет хранить тайны, если ее не потревожить.
— Сюда! — голос Шариповой сорвался на сип.
Она остановилась у неглубокого оврага, заросшего кустарником.
— Здесь.
Я посветил мощным фонарем на землю. Свежевскопанная земля выделялась на фоне старой листвы темным влажным пятном. Они даже не особо старались маскировать, просто забросали ветками. Расчет был на то, что зимой сюда никто не сунется, а к весне все осядет, травой порастет. Примитивно.
— Работаем, — кивнул я криминалистам. — Аккуратно, снимаем слой за слоем.