Два крепких парня взялись за лопаты. Звук металла, врезающегося в мерзлую землю, в тишине леса казался оглушительным. Дзынь, хруст, шлеп. Я стоял в стороне, закурив сигарету, прикрывая огонек ладонью. Дым смешивался с паром изо рта. Я смотрел на Шарипову. Она отвернулась, уставившись в темноту. Не хотела видеть.
— Смотри, — тихо сказал я, подойдя к ней. — Смотри внимательно. Это твоя работа.
Она зажмурилась.
— Не могу. Пожалуйста.
— Когда в машине сидела, могла, — жестко отрезал я. — Когда СМС маме ее писала, могла. А теперь не могу. Смотри, ты должна это запомнить на все свои 16 лет, которые тебе отмерят.
Криминалист, работавший в яме, поднял руку.
— Есть контакт, пакет!
У меня внутри все сжалось. Этот момент всегда бьет под дых, сколько бы лет ты ни работал. Пока ищешь, это азарт, загадка, уравнение. Когда находишь, это смерть. Грубая, вонючая, необратимая реальность.
Они вытащили первый пакет. Черный, плотный, для строительного мусора. Тяжелый. Следом второй. Третий. Всего четыре пакета. Я подошел ближе. Криминалист аккуратно надрезал пластик. В свете фонаря блеснула белая кожа. Человеческая плоть.
Не буду описывать детали. Это не для протокола и уж точно не для мемуаров. Скажу лишь одно. То, что они сделали с телом, говорило не просто об убийстве. Это говорило о желании уничтожить саму суть человека, превратить личность в набор фрагментов, чтобы удобнее было прятать. Это была та самая банальность зла, о которой пишут философы. Расчленили не маньяки, получающие удовольствие от вида крови. Расчленили обычные гопники, которым было неудобно тащить целое тело. Прагматизм скотов.
— Она... — спросил я, хотя сомнений не было.
Криминалист отогнул край пакета, где была голова. Лицо было бледным, почти мраморным, испачканным землей. Светлые волосы спутались, глаза были закрыты. На шее — странгуляционная борозда, глубокая синюшная полоса. Душили силой, затягивая петлю, пока жизнь не вышла вся до капли.
— Предварительно, Ганеева Виктория Ильдаровна, — сухо констатировал эксперт, выпрямляясь и стягивая латексные перчатки, которые тут же почернели от холода и грязи. — Время смерти совпадает с показаниями. Двое суток, плюс-минус. Тело промерзло, сохранность удовлетворительная.
Я почувствовал, как к горлу подкатил ком. Не тошноты, нет. Ярости. Глухой, бессильной ярости на то, что мир устроен так криво. Вот она, девочка, которую любили, растили, покупали ей платья и машины, а теперь она лежит в грязи, в мусорных мешках посреди глухого леса. И ради чего? Ради того, чтобы эта тварь, стоящая в двух метрах от меня, погасила свои микрокредиты?
Я повернулся к Шариповой. А, знаешь? Она глянула мельком и тут же согнулась пополам. Ее вырвало прямо под ноги конвойному.
— Да, это Вика.
— Уводите, — махнул я рукой. — В машину ее, чтоб духу ее здесь не было.
Когда ее увели, стало как-то чище, хотя лес все равно давил. Мы пробыли там еще часа три. Осмотр места происшествия, фототаблица, упаковка вещдоков. Нашли ту самую лопату, они ее даже не увезли, бросили в кустах метров десяти. На черенке наверняка остались потожировые следы Гусева. Идиоты. Кровожадные, тупые идиоты.
Когда мы грузили тела, то есть пакеты, в машину-труповозку, начало светать. Небо на востоке посерело, проявились контуры деревьев. Пошел мелкий колючий снег. Он падал на черную землю, на разрытую яму, на мои плечи. Я сел в машину, достал телефон. На экране светилось время. 8 утра. 25 ноября.
Теперь предстояло самое страшное. Не допросы, не суд. Самое страшное — это звонок отцу. Я смотрел на экран, и палец не слушался. Как сказать человеку, что его надежда умерла в лесопосадке под Старой Бинарадкой? Как сказать, что его дочь убили не какие-то мифические бандиты, а подруга, которая, возможно, ела за их столом?
Я набрал воздух в легкие, выдохнул, нажал вызов. Гудки шли долго. Ильдар не спал. Я знал, что он не спал. Он ждал.
— Алло? — Голос отца был хриплым, напряженным до предела. — Вы нашли ее?
В этом «Вы нашли ее» было столько мольбы, что мне захотелось разбить телефон о приборную панель.
— Ильдар, — начал я, и мой голос прозвучал глухо, как из бочки. — Нам нужно встретиться. Я сейчас подъеду к вам.
— Она жива?
Он задал этот вопрос прямо, в лоб. Врать я не имел права, давать ложную надежду тоже.
— Ильдар, мужайтесь. Мы нашли тело.
В трубке повисла тишина. Страшная, ватная тишина, которая тяжелее любого крика. Я слышал, как он дышит, рваное, сиплое дыхание. Потом что-то упало, возможно, телефон. Потом женский крик на заднем плане, крик матери. Этот звук я не забуду никогда. Он пронзительный, на такой частоте, от которой лопаются капилляры в глазах.
— Я еду, — сказал я в пустоту и нажал отбой.
Руки дрожали. Не от холода. От того, что я, старый, битый жизнью мент, только что своими словами разрушил чью-то вселенную.
Обратная дорога в город прошла как в тумане. Я не помню, как мы ехали. Перед глазами стояло лицо Виктории из пакета. Спокойное, почти спящее. И лицо Шариповой, искаженное страхом за свою шкуру. Контраст. Несовместимость. Hyundai Solaris. Цена жизни — кусок железа.
Когда я зашел в кабинет, там уже ждали следователи из прокуратуры. Дело передавали им. Убийство, особо тяжкое. Моя оперативная часть работы была практически закончена. Я нашел. Я расколол. Я привез. Но для меня дело не закончится никогда.
Я подошел к сейфу, достал бутылку коньяка, которую хранил для особых случаев. Наплевав на устав, на время, на гастрит, налил полстакана. Выпил залпом, не чувствуя вкуса. Огненная жидкость обожгла горло, упала в желудок, но тепла не дала. Холод Бинарадки засел глубоко в костях.
Теперь нужно было закрепить доказательства. Допросы Рыбалки и Гусева теперь пойдут по-другому. Теперь у нас есть тело. Теперь они не смогут валить все на «высадили». Теперь каждый из них будет топить другого, чтобы не получить пожизненное.
Я сел за стол, придвинул к себе чистый лист бумаги. Рапорт. Ручка скрипела по бумаге. Я описывал то, что видел, сухим канцелярским языком. «Обнаружены останки, фрагментированы, укрыты ветками». За этими словами пряталась чудовищная реальность, но бумага все стерпит.
В дверь заглянул дежурный.
— Там Рыбалка просится на допрос. Говорит, хочет сделать заявление.
Я усмехнулся. Крысы побежали с корабля, поняли, что игра окончена.
— Веди, — сказал я. — Сейчас послушаем, как он будет петь.
Но перед этим я на секунду закрыл глаза. Я представил белый Солярис, едущий по ночной трассе. В салоне играет музыка. Девчонки смеются. Вика думает, что впереди долгая счастливая жизнь. Щелк. Темнота.
Я открыл глаза. Взгляд снова стал жестким, колючим. Жалость потом. Сейчас работа. Нужно было заколотить гвозди в крышку гроба их защиты так плотно, чтобы ни один адвокат не подкопался.
— Давай сюда этого героя, — рявкнул я. — И Гусева готовьте следом. Сегодня у нас будет день откровений.
Вернувшись из Старой Бинарадки, я чувствовал себя выпотрошенным. Не эмоционально. Эмоции давно атрофировались, оставив вместо себя лишь профессиональные рефлексы. А физически. Восемь часов на ногах, холодный ветер в лесу, вид истерзанного тела и истерика родителей по телефону. Мой организм, привыкший к кабинетной духоте, бунтовал. Спина окаменела, в коленях поселилась ноющая тупая боль, словно туда засыпали битое стекло.
Но отдыхать было нельзя. Сейчас, когда труп найден, когда мы перешли Рубикон от розыскного дела к убийству с отягчающими, нужно было ковать железо. Рыбалка и Гусев сидели в камерах и наверняка уже знали, что мы вернулись не пустые. Слухи в изоляторе распространяются быстрее, чем вирус гриппа. Им нужно было дать понять: игра окончена, начался торг за сроки.
Я заварил свежий чифир, густой, черный, вяжущий рот. Глотнул. Горечь немного прояснила сознание.
— Ведите Рыбалку, — сказал я в интерком.
Владислав Рыбалка вошел в кабинет иначе, чем в прошлый раз. Исчезла та напускная бравада, с которой он пытался врать про «нашел золото». Теперь передо мной был загнанный зверь. Плечи опущены, руки дрожат, взгляд бегает по полу, боясь встретиться с моим. Он понимал: если менты нашли тело, значит, Марьям показала место, а если она показала место, значит, она сдала всех.
Я молча положил перед ним фототаблицу с места обнаружения трупа. Фотографии еще пахли химией проявителя. На верхнем снимке — черный пакет в разрытой яме.
— Узнаешь пейзаж, Владислав Сергеевич? — спросил я тихо, почти ласково.
Рыбалка дернулся, как от удара током. Он не смотрел на фото, он смотрел сквозь стол.
— Я не убивал, — просипел он. — Это не я. Это Сашка. Гусев.
— Да неужели? — Я откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди. — А ты там что делал? Грибы собирал в ноябре?
— Я просто держал.
Он осекся, поняв, что ляпнул лишнее. Я подался вперед.
— Вот он, момент истины. Держал? Что именно ты держал, Владислав? Руки? Ноги? Чтобы она не могла сопротивляться, пока твой дружок затягивал петлю?
Рыбалка затрясся. По его лицу потекли слезы, жалкие, пьяные слезы труса.
— Она дергалась, Марьям орала. «Держи ее, держи!» Я испугался. Я схватил ее за руки. Вика сильная была, она пыталась вырваться, царапалась. Я просто прижал ее к сиденью. Я не душил. Душил Гусев.
Я слушал его и чувствовал, как внутри закипает холодная ярость. Этот слезняк пытался оправдаться тем, что просто держал. В моем понимании, тот, кто держит жертву, лишая ее последнего шанса на спасение, хуже палача. Палач делает работу. А этот...
— Рассказывай с самого начала, — приказал я. — Как садились в машину, кто где сидел, о чем говорили. Каждое слово.
Рыбалка шмыгнул носом, вытер лицо рукавом.
— Мы встретились у дома Марьям. Вика подъехала. Марьям села вперед, рядом с ней. Мы с Сашкой сзади. Я за водителем, Сашка справа.
— Удавка у кого была?
— У Гусева в кармане куртки. Мы ее заранее сделали из буксировочного троса.
— Заранее, — повторил я, фиксируя это в протоколе. — Значит, умысел на убийство был сформирован до посадки в машину. Продолжай.
— Мы поехали кататься. Марьям болтала с ней, музыку включили. Вика смеялась. Она ничего не подозревала. Мы сказали, что надо заехать к знакомому в поселок Новосемейкино. Потом свернули на трассу. Когда проехали город, Гусев подал знак.
— Какой знак?
— Похлопал меня по колену. Типа, пора. Мы попросили остановиться, сказали, что в туалет надо. Вика съехала на обочину, где лесополоса начинается, остановила машину, заглушила двигатель. И?
— И Гусев накинул, сзади, через подголовник.
Я представил эту сцену. Тесный салон Соляриса, запах дешевого автомобильного ароматизатора, темнота за окном и двое ублюдков сзади, которые ждут момента.
— Что делала Марьям? — спросил я. Это был ключевой вопрос. Роль организатора.
— Она сидела и смотрела, — быстро ответил Рыбалка. Ему было выгодно топить ее. — Она не отвернулась. Когда Вика начала хрипеть и биться, Марьям сказала: «Давайте быстрее, чего водитесь?»
— «Давайте быстрее», — фраза, достойная эпитафии их дружбе. — Долго это продолжалось?
— Не знаю. Минуты две, может три. Вика пыталась пальцы под трос засунуть, но Гусев сильный, он затянул намертво. Я держал ей руки, прижимал к рулю, чтобы она не сигналила. Потом она обмякла.
Я сделал пометку в блокноте. Ручка продавила бумагу.
— Что было потом?
— Мы вытащили ее, положили в багажник, там уже лопата лежала и пакеты. Поехали дальше искать место.
— О чем говорили в дороге?
Рыбалка замялся.
— Да ни о чем. Музыку погромче сделали. Марьям сказала, что надо телефон ее проверить, СМС написать родителям, чтобы не искали сразу.
Я посмотрел на него с нескрываемым отвращением. Они ехали с трупом подруги в багажнике и обсуждали, как обмануть ее мать. Уровень цинизма зашкаливал даже для меня, видавшего виды.
— Подпиши, — я швырнул ему протокол, — и молись, чтобы суд учел твое чистосердечное, хотя я бы на это не рассчитывал. Соучастие в групповом убийстве, 19 лет строгого режима — это минимум, на который ты наработал, Владислав.
Когда Рыбалку увели, я открыл окно. Мне нужен был свежий воздух, чтобы выветрить запах предательства. На улице шел мокрый снег, серый и унылый, как вся эта история.
Второй акт марлезонского балета: Александр Гусев. Исполнитель.
Гусев вошел тяжело, глядя из-под лобья. Он уже не дерзил, понимал, что бравада не поможет.
— Садись, — кивнул я на стул. — Твой подельник только что расписал все по нотам, сказал, что это ты все сделал, что ты душил, ты командовал, а он так мимо проходил.
Гусев скрипнул зубами.
— Крыса! — прорычал он. — Я знал, что он сдаст.
— Но так не будь дураком, Александр. Рассказывай свою версию. Кто придумал убить?
— Марьям, — твердо сказал Гусев. — Она нам все уши прожужжала. У нее машина, у нее деньги, она меня унижает своим богатством. Говорила, уберем ее, тачку продадим, деньги поделим, кредиты закроем.
— А ты?
— А что я? Мне деньги нужны были. Работы нет.
— И сколько ты планировал получить за жизнь человека? — поинтересовался я.
— Двадцать тысяч.
— Тридцать?
Гусев пожал плечами. Его тупое спокойствие пугало больше, чем истерика Рыбалки. Для него это была просто работа. Грязная, неудачная, но работа.
— Машину думали за 200 скинуть. На разборку.
200 тысяч. Цена жизни Виктории Ганеевой. Три жизни сломаны, одна прервана. Ради 200 тысяч рублей, которые они даже не успели получить.
— Как убивали. Рассказывай детали. Технику.
Гусев вздохнул, как человек, которого заставляют пересказывать скучный фильм.
— Ну, накинул петлю, затянул. Она сильная, казалось, жить хотела, хваталась за руки. Влад ее держал, прижимал. Если бы он не держал, она бы вырвалась, может быть. Марьям помогала словами, подгоняла. А потом, когда все закончилось, она сняла с нее золото, прямо в машине, пока мы ехали, цепочку, серьги, сказала, ей это больше не нужно.
Я представил это. Тело в багажнике, девушка на переднем сиденье перебирает еще теплые золотые украшения подруги.
— Вы понимали, что делаете? — спросил я, глядя ему в глаза. — Что это не игра, что вы человека убиваете.
Гусев посмотрел на меня пустым рыбьим взглядом.
— Да как-то не думали. Спонтанно все. Адреналин. Казалось, все просто будет. Никто не узнает.
— «Никто не узнает», — повторил я с горечью. — Вы, идиоты, даже телефоны не выключили. Вы наследили везде, где могли. Вы не преступники. Вы ошибка эволюции.
Допрос Гусева длился еще час. Мы восстановили хронологию посекундно. 21 час 40 минут. Остановка на трассе. 21 час 45 минут. Смерть Виктории. 22 часа 30 минут. Прибытие в Старую Бинарадку. Полночь. Возвращение в город.
Они действовали как роботы. Выкопали яму, раздели тело, чтобы затруднить опознание, как они думали, хотя одежду просто сожгли рядом. Расчленили, упаковали, закопали и поехали домой спать.
Когда Гусев подписал протокол, я почувствовал странную пустоту. Все пазлы сложились, картина была полной: три фигуры, зависть Шариповой, трусость Рыбалки и тупость Гусева. Идеальный шторм, уничтоживший одну светлую жизнь.
Я остался в кабинете один. Было уже далеко за полдень. Солнце так и не вышло. Небо висело над городом свинцовым одеялом. Я сложил три протокола в папку. Дело раскрыто. Технически. Оставались формальности: проверка показаний на месте, очные ставки, психолого-психиатрические экспертизы. Но суть уже не изменится.
Я подошел к сейфу, снова достал бутылку. Налил совсем немного, на донышко. Помянуть. Виктория Ганеева, 22 года. Любила родителей, верила людям. Ее убийцы будут жить. В тюрьме, в колонии, но жить. Дышать, есть, спать. А она будет лежать в земле. Справедливости нет, есть только уголовный кодекс.
В дверь постучали. Зашел следователь прокуратуры, молодой амбициозный парень, которому передавали дело.
— Ну что, Петрович, все материалы готовы. Забирай.
Я толкнул папку по столу.
— Там все. Признания, вещдоки, биллинг. Дело верняк. Ордена тебе за него не дадут, но палку срубишь.
Он взял папку, пролистал.
— Жестко они ее. Девчонку жалко.
— Жалко у пчелки, — огрызнулся я, пряча глаза. — Работай, оформляй. И смотри, чтобы эти упыри не соскочили на аффект. Там чистый 105-й, часть 2-я. Группой лиц по предварительному сговору из корыстных побуждений.
Когда он ушел, я сел на стул и закрыл лицо руками. Передо мной всплыла картинка, которую нарисовало воображение на основе показаний. Ночная трасса. Свет фар выхватывает мокрый асфальт. В салоне тепло. Играет попса.
«Вик, останови тут, в туалет хочу», — говорит Рыбалка. Она улыбается, включает поворотник. Конечно, мальчики. Доверие. Проклятое доверие.
Я вспомнил глаза ее отца, Ильдара. Сегодня мне не нужно было ему звонить. Он уже был в морге, на опознании. Я не пошел туда. Не смог. Моя броня волкодава дала трещину. Я могу смотреть на трупы в лесу, могу давить упырей на допросах, но смотреть в глаза отцу, который видит свою дочь по частям, это выше моих сил.
Рабочий день кончился, но идти домой не хотелось. Дома тишина, телевизор и мысли. Здесь, в кабинете, среди папок и окурков, я чувствовал себя на своем месте. Я санитар леса. Я убираю больных, бешеных зверей, чтобы они не грызли здоровых. Но иногда, как сегодня, мне казалось, что лес безнадежно болен и моих сил не хватит, чтобы его вычистить.
Я достал телефон, набрал номер жены.
— Привет. Да, скоро буду. Нет, есть не хочу. Просто устал. Очень устал.
Я выключил свет в кабинете. В темноте светился только красный огонек датчика пожарной сигнализации, похожий на немигающий глаз. Завтра будет новый день, новые глухари, новые кражи, новые пьяные драки. Но это дело останется со мной, как заноза, которую не вытащить. Дело о белом Солярисе и черной зависти.
Кабинетная работа закончилась. Начиналась земля. Проверка показаний на месте. Это обязательный ритуал, театр следственных действий, где убийцы становятся актерами, а мы — зрителями с видеокамерами и понятыми. Мне нужно было не просто услышать слова, а увидеть механику. Как сидели, как держали, как душили. Потому что в деталях всегда кроется дьявол, и именно на мелочах сыпятся лживые показания в суде.
26 ноября 2014 года. Мы выехали на тот самый участок трассы. Впереди автозак с Рыбалкой и Гусевым, следом наш микроавтобус с манекеном и видеооператором. Погода была мерзкой: низкое серое небо, пронизывающий ветер, который швырял в лицо ледяную крошку. Мои суставы ныли, предсказывая затяжное ненастье, а в желудке, несмотря на выпитый омез, снова начиналась изжога.
Машину Виктории, тот самый белый Hyundai Solaris, мы изъяли из гаража на Металлурге. Оперативники уже отработали его, сняли отпечатки, собрали микрочастицы, волокна одежды. Салон был чистым, пугающе чистым. Они даже коврики помыли. Но запах... Мне казалось, что запах страха и смерти въелся в обшивку сидений. Конечно, это была психосоматика, профессиональный глюк, но садиться в этот автомобиль мне было физически неприятно.
Первым вывели Владислава Рыбалку. Он был бледным, трясся в своей тонкой куртке. Наручники застегнуты сзади, голова втянута в плечи.
— Начали, — скомандовал я, кивнув оператору.
Камера зажужжала.
— Рыбалка, Владислав Сергеевич, — забубнил следователь прокуратуры. — Покажите нам, как располагались участники событий в автомобиле.
Рыбалка подошел к машине. Его движения были дерганными, неуверенными.
— Я сел сюда, — он указал на заднее сиденье за водителем. — Сашка, Гусев, сел справа. Вика была за рулем. Марьям на переднем пассажирском.
Мы усадили манекен на водительское кресло. Рыбалка сел сзади.
— Показывай, — жестко сказал я, просовывая голову в салон. — Без лирики. Действия.
Рыбалка сглотнул.
— Гусев дал сигнал. Я... я схватил ее.
— Как схватил? За шею? За волосы?
— Нет, за руки! — Он выставил руки вперед, обхватывая пустоту. Манекен не сопротивлялся. — Я просунул руки между сиденьем и стойкой, схватил ее за локти и прижал к спинке, чтобы она не могла руками махать.
— Она сопротивлялась? — спросил я.
— Да, сильно! Она кричала. «Что вы делаете? Пустите!» Пыталась вырваться, ногами упиралась.
Я смотрел на его руки. Тонкие, дрожащие пальцы пианиста-неудачника. Но в тот момент, на адреналине, в них была сила. Сила труса, который боится, что жертва вырвется.
— Ты понимаешь, Владислав, что ты делал? — тихо спросил я, глядя ему в затылок. — Ты лишал ее защиты. Гусев душил, а ты блокировал. Ты не пособник, ты соисполнитель. Без твоих рук она могла бы отбиться.
Он молчал, опустив голову.
— А Марьям? — уточнил я. — Что делала лучшая подруга в этот момент?
— Она повернулась, — глухо ответил Рыбалка. — Она смотрела. И говорила. «Тише, не ори».
Я вышел из машины, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. «Тише, не ори». Это все, что она могла сказать человеку, с которым делила секреты и хлеб. Не остановить, не помочь, а «не ори», чтобы не привлекать внимание.
Рыбалку увели. Настала очередь Александра Гусева. Этот держался иначе. Спокойный, насупленный, как бык в загоне. Ему было все равно. Он уже принял свою участь и теперь просто выполнял процедуру, надеясь на скидку за сотрудничество.
— Садись, — бросил я ему.
Гусев втиснулся на заднее сиденье справа. В руках у него был кусок бельевой веревки, имитатор удавки.
— Как накидывал?
— Вот так. — Он ловко одним движением перекинул веревку через голову манекена. — Сразу затянул. Уперся коленом в спинку ее сиденья, чтобы рычаг был.
— С какой силой тянул?
— Со всей, — буднично ответил он. — На разрыв.
— Сколько времени прошло до потери сознания?
— Не знаю. Сначала она хрипела, пыталась пальцы подсунуть. Влад ей руки держал, оттаскивал. Секунд сорок она билась, потом обмякла. Я держал еще минуты две, на всякий случай.
Я слушал этот сухой технический отчет и восстанавливал картину. 21 ноября. Темнота. В салоне играет какая-нибудь попса. Виктория смеется, поворачивает голову к Марьям. И в этот момент на шее затягивается петля. Паника, ужас, нехватка воздуха. Она пытается вдохнуть, но гортань пережата. Она пытается схватиться за горло, но ее руки перехвачены сзади. Она смотрит на подругу, ища помощи, а видит холодные, щелевидные глаза. Предательство убивает раньше гипоксии.
— А дальше? — спросил я, чувствуя, как пульсирует жилка на виске. — Что было, когда она затихла?
Гусев почесал нос, звякнув наручниками.
— Мы проверили пульс. Нету. Марьям сказала: «Снимайте золото».
— Прямо там? С еще теплой?
— Ну да, а чего ждать? Цепочку, серьги, кольца. Марьям забрала все себе в сумку. Потом телефон забрала. Сказала, надо симку вытащить.
Я представил это мародерство. Они не просто убили. Они обобрали труп, как стервятники. Два парня и девушка. Средний класс. Ни маргиналы, ни бомжи. Дети, выросшие на «Доме-2» и мечтах о красивой жизни, но не желающие ради этой жизни палец о палец ударить.
— Машину кто вел обратно?
— Влад сел за руль. Тело перекинули в багажник.
— Марьям где сидела?
— Там же, спереди. Она музыку погромче сделала. Нервничала.
— Нервничала? — Я усмехнулся. — Переживала за маникюр?
Проверка показаний закончилась через два часа. Мы зафиксировали все. Место, способ, роли. Картина была полной, как анатомический атлас. Я смотрел на этих двоих, Рыбалку и Гусева, и думал о том, насколько они мелкие. В них не было демонического величия злодеев. Это была серая липкая плесень, обыденность зла. Они убили человека, потому что им нужны были 200 тысяч рублей, по 60 тысяч на брата, цена хорошего телевизора или подержанного айфона. Виктория Ганеева стоила для них ровно столько.
На обратном пути я ехал в микроавтобусе молча. Коллеги обсуждали предстоящие выходные, рыбалку, ремонт машины. Жизнь шла своим чередом, а у меня перед глазами стоял манекен с перекошенной головой и бельевой веревкой на шее. Я думал о родителях, о том, что сейчас, когда мы все задокументировали, им отдадут тело. Закрытый гроб. Потому что то, что осталось от их дочери после работы этих мясников в лесу, видеть нельзя никому.
Вечером, вернувшись в управление, я сел писать сводный отчет. Нужно было свести воедино показания всех троих, чтобы исключить противоречия. Шарипова — организатор и подстрекатель. Мотив — корысть и личная неприязнь. Зависть. Гусев — исполнитель убийства. Мотив — корысть. Рыбалка — пособник и соисполнитель. Мотив — корысть и зависимость от Шариповой.
Я перечитывал их допросы.
Шарипова: «Вика меня бесила, она вечно хвасталась. Машина это! Она говорила: смотри, какой салон, какая кожа! А я на маршрутке ездила».
Рыбалка: «Нам нужны были бабки, кредиты душили. Марьям пилила меня каждый день».
Гусев: «Просто нужна была работа. Машину продать — дело верное».
Примитив, одноклеточная логика: «Хочу, возьму». Они даже не задумывались о последствиях. Они думали, что если закопают тело, то все исчезнет. Как в компьютерной игре: удалил файл — и нет проблем. Но реальность не игра. Реальность — это опера, биллинг, экспертиза ДНК. Реальность — это я, злой, уставший мент, который вывернет их наизнанку.
Я закрыл папку. Дело было готово к передаче в суд. Следствие закончено. Но внутри меня ничего не закончилось.
Я подошел к окну. Город засыпал. Огни многоэтажек горели желтым и белым. Где-то там, в одной из этих квартир, сейчас сидят родители Виктории, в пустой комнате дочери, смотрят на ее вещи, на фотографии и думают: за что? Ответа на этот вопрос у меня не было. Юридически — за 200 тысяч рублей. Фактически — ни за что. Просто потому, что рядом оказалась гнилая подруга, которой хотелось красивой жизни здесь и сейчас.
Я вспомнил лицо Шариповой на первой очной ставке с родителями. Она не смотрела им в глаза, она смотрела в пол и жевала губу. А мать Виктории, Альфия, не кричала, она просто спросила тихо:
— Марьям, ты же ела мои пироги? Ты же спала в ее кровати, как ты могла?
И Шарипова ответила:
— Я не хотела убивать. Так вышло.
«Так вышло». Эпитафия поколения.
Меня передернуло. Я надел пальто, погасил свет. В коридоре встретил начальника следственного отдела.
— Уходишь, Петрович?
— Ухожу. Дело подшил.
— Завтра прокурору на подпись.
— Молодец, быстро сработали. Родители хоть спасибо сказали?
Я посмотрел на него тяжелым взглядом.
— Им сейчас не до спасибо. Им дочь хоронить.
Я вышел на улицу. Воздух был морозным, чистым, снег скрипел под ботинками. Я закурил, глубоко затягиваясь. Дым обжег легкие, но облегчения не принес. Это дело выжгло во мне еще один кусок души. Я стал еще циничнее, еще жестче. Я окончательно перестал верить в дружбу и бескорыстие. Если лучшая подруга может продать твою жизнь за погашение микрозайма, то кому вообще можно верить?
Я сел в свою старую Ниву. Мотор чихнул, завелся с натугой. Домой. К жене. К телевизору. К попытке забыть этот белый Солярис и черные пакеты в лесу. Но я знал, что не забуду. Это дело останется со мной. Как шрам на ребре. Как напоминание о том, что дно человеческой души находится гораздо глубже, чем мы думаем.
Впереди был суд, последний акт этой трагедии. Я знал, что они получат свои сроки. Большие, тяжелые сроки. Но ни один приговор не вернет Викторию. И ни один приговор не исправит того, что сломалось в мире, где дружба стала орудием убийства.
2015 год. Лето. Жара стояла такая, что асфальт у здания суда плавился, прилипая к подошвам. В залах заседаний работали кондиционеры, но они гоняли по кругу все тот же спертый воздух, пропитанный потом, дешевым дезодорантом и людской ненавистью.
Я сидел на жесткой деревянной скамье в последнем ряду. Моя роль была сыграна, следствие закончено, материалы переданы, показания даны. Теперь я был просто наблюдателем. Но я не мог не прийти. Мне нужно было увидеть финал. Нужно было убедиться, что система, которой я отдал 30 лет жизни, не даст сбой и пережует этих троих так же безжалостно, как они пережевали жизнь Виктории.
Они сидели в аквариуме. Стеклянные клетки для подсудимых. Марьям Шарипова. Она изменилась. Тюрьма — странный косметолог. Кого-то старит, а кого-то консервирует. Она похудела, собрала волосы в строгий хвост, надела белую блузку. Выглядела, как студентка-отличница, попавшая сюда по ошибке. Никаких слез, никакой истерики. Холодный, расчетливый взгляд, которым она сканировала зал, иногда останавливаясь на родителях Виктории. В ее глазах я не видел раскаяния, я видел досаду. Досаду игрока, который поставил все на зеро и проиграл.
Рыбалка и Гусев сидели по бокам от нее. Рыбалка, тот самый герой, который держал жертве руки, теперь выглядел как побитый пес. Он ссутулился, прятал глаза, нервно теребил край рубашки. Гусев, напротив, смотрел на судью из-под лобья с тупой бычьей обреченностью. Он понимал, что его карта бита, и просто ждал, когда назовут цифру.
Процесс шел тяжело. Адвокаты отрабатывали свои гонорары, пытаясь развалить квалификацию «группой лиц». Пытались доказать, что умысла на убийство не было, что это эксцесс исполнителя, что мальчики просто перестарались, а Шарипова вообще просто сидела рядом. Слушать это было тошнотворно. Я чувствовал, как внутри закипает желчь. Я помнил показания Гусева про заранее приготовленную удавку. Помнил показания Рыбалки про то, как они обсуждали продажу машины. Помнил холодное «снимайте золото», брошенное Шариповой над еще теплым телом.
Родители Виктории, Ильдар и Альфия, сидели в первом ряду. За эти полгода они постарели на 10 лет. Отец сгорбился, словно на его плечи положили бетонную плиту. Мать сидела прямо, окаменевшая, в черном платке. Она не плакала. Слезы кончились еще зимой. Теперь осталась только пустота.
Наконец, наступил день приговора. Зал был набит битком. Журналисты, родственники, зеваки. Судья, пожилая женщина с усталым лицом, начала читать вердикт. Ее голос звучал монотонно, бубня формулировки Уголовного кодекса, но каждое слово падало в тишину зала, как камень в воду.
— Именем Российской Федерации суд установил...
Все, и корыстный мотив — те самые 200 тысяч рублей, которые они планировали выручить за Солярис и золото, и роль каждого. Шарипова — организатор. Именно ее зависть и долги стали детонатором. Рыбалка и Гусев — исполнители, чьи руки непосредственно отняли жизнь.
Я смотрел на Шарипову. Когда судья перечисляла травмы, нанесенные Виктории, Марьям поправила манжет блузки. Спокойно, буднично. Это движение сказало мне о ней больше, чем все тома уголовного дела. Она не человек. Это биоробот с отключенной функцией эмпатии. Для нее Виктория была не подругой, а ресурсом, как кошелек, который можно открыть, выпотрошить и выбросить.
— Признать виновными.
Цифры прозвучали как выстрелы.
— Марьям Шарипова. 16 лет лишения свободы в исправительной колонии общего режима. Владислав Рыбалка. 19 лет лишения свободы в колонии строгого режима. Александр Гусев. 18 лет лишения свободы в колонии строгого режима.
В зале пронесся вздох. 16, 19, 18. В сумме 53 года. Полвека тюрьмы за одну жизнь и один автомобиль.
Рыбалка закрыл лицо руками. Его плечи затряслись. Гусев сплюнул на пол аквариума, за что тут же получил замечание от конвоя. А Шарипова? Она просто поджала губы. На ее лице не дрогнул ни один мускул. Она уже считала. Она знала, что выйдет, когда ей будет почти сорок. Что жизнь сломана, но она жива. В отличие от Вики.
Родители Виктории не проронили ни слова. Они встали и медленно, поддерживая друг друга, пошли к выходу. Им не стало легче. Приговор — это просто бумага с печатью. Она не вернет дочь, не заполнит пустоту в детской комнате, не отменит того ужаса, который пережила их девочка в последние минуты жизни.
Я вышел из здания суда следом за ними. Жара ударила в лицо раскаленным молотом. Я достал сигареты, щелкнул зажигалкой. Руки слегка дрожали. Возраст или нервы, черт его знает. Ильдар заметил меня. Он остановился, сказал что-то жене и подошел. Мы стояли молча, два немолодых мужчины. Один, потерявший смысл жизни, второй, профессионально выгоревший дотла.
— Спасибо вам, — тихо сказал Ильдар, — за то, что нашли, за то, что не дали им уйти.
Я затянулся, выпуская дым в голубое небо.
— Это моя работа, Ильдар. Мне жаль, что я не смог сделать больше, не смог вернуть ей.
— Вы сделали главное, — он посмотрел мне в глаза. В его взгляде была такая бездонная боль, что мне захотелось отвернуться. — Вы вернули нам тело. Мы можем приходить к ней. Это важно.
Он пожал мне руку. Его ладонь была сухой и горячей.
— Берегите себя, — бросил я ему в спину, когда он пошел к машине.
Это была дежурная фраза, но я вложил в нее все то человеческое, что еще оставалось во мне под коркой цинизма.
С тех пор прошло много лет. Сейчас мне 55. Я давно на пенсии, сижу на даче, выращиваю помидоры, ругаюсь с телевизором и лечу радикулит. Старые дела постепенно стираются из памяти, превращаясь в серую кашу из лиц, протоколов и статей. Но дело о белом Солярисе я помню отчетливо.
Почему оно так зацепило меня? Я видел трупы и страшнее. Видел расчлененку, видел маньяков, видел бытовуху, где сын убивал мать за бутылку водки. Но здесь было другое. Здесь была дружба. Та самая, с большой буквы, о которой пишут в книжках. Лучшие подруги. Селфи в обнимку, секреты на ушко, общие мечты. И эта дружба была конвертирована в валюту, хладнокровно, по курсу ломбарда.
Я часто думаю о том вечере. 21 ноября. Темная трасса, тепло салона. Виктория верила Марьям. Это доверие ее и убило. Ни Гусев с его удавкой, ни Рыбалка с его трусостью. Ее убила вера в то, что человек, которого ты называешь другом, не может желать тебе смерти.
Мой опыт говорит: может. Еще как может. Самые страшные удары наносят не враги из подворотни, а те, кого мы пускаем в свой круг. Те, кто знает наши слабости, наши маршруты, наши мечты.
Марьям Шарипова сидит. Я иногда проверяю сводки. Она не подавала на УДО. У нее нарушение режима. Видимо, тюрьма ее не исправила, а лишь озлобила. Рыбалка и Гусев шьют рукавицы где-то на северах.
Справедливость восторжествовала? Формально — да. Фактически — белый Солярис давно сгнил на штрафстоянке или разобран на винтики. А Виктория лежит в земле.
Иногда, когда я засыпаю, я вижу этот образ. Белая машина, чистая, как первый снег, едет сквозь ноябрьскую грязь. За рулем девочка с доверчивыми глазами, а на заднем сиденье — тени. Тени, которые она сама пустила в свою жизнь.
Я просыпаюсь с тяжестью в груди. Старый шрам на ребре ноет. Сердце сбоит.
Я волкодав. Я ловил зверей, но я так и не понял, как распознать зверя, когда он улыбается тебе в лицо, называет любимой подругой и просит подвести. Этого нет в учебниках криминалистики, этому учит только жизнь, и цена этого урока всегда слишком высока.
Я закрываю глаза. Темнота. В темноте нет белых машин, только бесконечный ноябрь и холодный ветер, гоняющий сухие листья по могилам тех, кто слишком сильно доверял.