Часть 1. НЕ УХОДИ
Я всегда думала, что дети — это цемент для семьи. Особенно такие долгожданные, как наша Алиса. Особенно когда муж, глядя на ее курносый профиль, говорит: «Она — моё всё». Я смотрела на них и молилась, чтобы это чувство длилось вечно. Чтобы его работа, командировки, вечная занятость — всё это разбивалось о детский смех. «Хоть ребенок его держит», — думала я с горечью и облегчением одновременно. Но я и представить не могла, какой ценой она будет его «держать».
Мы с Димой прожили вместе семь лет. Как и у всех, у нас были взлеты и падения, но три года назад родилась Алиса, и мне казалось, что мир обрел цвета. Дима носил её на руках до тех пор, пока у него не затекала спина, читал ей сказки басом, изображая всех зверей, и мог часами сидеть у кроватки, поправляя одеяльце.
— Ты посмотри, как она на меня смотрит, — улыбался он. — Папина дочка.
Я работала из дома, а Дима часто задерживался в офисе. Иногда уезжал в командировки. Я уставала, злилась, но одно успокаивало: их связь. Она была нерушимой. Когда он приходил с работы, Алиса бросала все игрушки и бежала к двери, повисая у него на шее. Это было моей гарантией. С этим не поспоришь, это не пропьешь и не променяешь. Ребенок чувствует душу.
Алиса росла. В три года она была такой болтушкой. И примерно в три с половиной я впервые заметила странность.
Обычно в выходные я уезжала к родителям, а они оставались вдвоем. Это было святое время «папа и дочка». Но однажды, вернувшись с тяжелыми сумками, я застала Алису в углу коридора. Она сидела на корточках, обхватив коленки руками, и раскачивалась.
— Алиса, ты чего? — спросила я, бросив пакеты.
Она подняла на меня глаза. В них был не детский испуг, а какая-то взрослая, тяжелая настороженность.
— Мама, не уходи больше, — тихо сказала она. — Я не хочу оставаться с папой, — отрезала Алиса и вцепилась в мою ногу мертвой хваткой.
Дима тогда хмыкнул:
— Капризничает. Переутомилась.
Я списала на возрастной кризис. Но «кризис» не проходил. Через месяц Алиса перестала подходить к отцу. Когда он пытался её обнять, она каменела и отворачивалась. А по ночам начались кошмары. Она просыпалась с криком.
— Милая, что тебе снится? — шептала я, обнимая её.
— Там тётя, — бормотала она сквозь сон. — Тётя в папиной комнате.
— Какая тётя? — холодея, спросила я.
— Красивая. Папа сказал: «Поиграй с тетей, а мама придет позже». Но мама не приходила. А тётя была злая.
В груди что-то оборвалось. Я уговаривала себя, что это игра воображения. Ну откуда у трехлетнего ребенка такие фантазии?
Часть 2. ТЫ ЕЕ ПЛОХО ВОСПИТАЛА
Я решила поговорить с Димой. Спокойно, без истерики, просто рассказала про сон.
Его реакция была молниеносной и чудовищной. Он не удивился. Он не сказал: «Бедная, сходим к врачу». Он взбесился.
— Ты совсем с ума сошла? — зашипел он, утаскивая меня на кухню, чтобы Алиса не слышала. — Ты свои больные фантазии ребенку в голову вбиваешь? Это ты ей про каких-то тёть рассказываешь?
Я опешила:
— Я ей не рассказываю! Она сама…
— Она — ребенок! — перебил он. — Она губка. Что в нее вложишь, то и получишь. Это ты плохо её воспитала, раз она такое несет. Ты настраиваешь дочь против меня, потому что у самой жизнь скучная?
Он смотрел на меня с таким презрением, что я на миг поверила: а вдруг я правда сошла с ума? Вдруг у меня паранойя?
Но в ту же ночь я не спала. Лежала и смотрела в потолок. Алиса спала между нами (последнее время она иначе не засыпала). И вдруг среди ночи она села на кровать, посмотрела на спящего отца и отчетливо, голосом, полным детской ненависти, прошептала:
— Уходи. Тётя Надя больше не придет.
Я замерла. Тётя Надя. Я не знала никакой Нади.
Утром, когда Дима ушел на работу, я залезла в его ноутбук. Это было унизительно, противно, но я это сделала. Я нашла фото. С десяток снимков какой-то блондинки в нашей квартире.
Мир рухнул. Но самое страшное было не в измене. Самое страшное было в другом: он приводил ее, когда моя крошечная дочь была дома.
В тот же вечер я собрала чемодан. На трясущихся ногах, глотая слезы, я укладывала Алисины игрушки. Дима стоял в дверях и снова кричал, что я истеричка, что ломаю семью, что у ребенка теперь не будет отца.
— Это ты у нее отец? — спросила я тихо. — Который использует её как прикрытие?
Я ушла к маме. Подала на развод. Друзья Димы, наши общие знакомые, крутили пальцем у виска: «Он же так любил дочь! Ты разбиваешь им сердце!» Они думали, что я чудовище, которое из ревности и блажи лишает ребенка отца.
Алисе сейчас пять. Она снова смеётся. Она перестала просыпаться по ночам. Иногда она спрашивает про папу, но без того ужаса, что был раньше. Я говорю, что папа занят, но он её любит. Я не знаю, правильно ли это. Наверное, я должна сказать ей правду, когда она вырастет. Но сейчас я хочу, чтобы она забыла об этом.
А Дима? Он подал иск об определении порядка общения. Он до сих пор делает вид, что это я, скучная домохозяйка, всё придумала, чтобы испортить ему жизнь.