РАССКАЗ. ГЛАВА 6.
Зима в тот год пришла рано, но мягко.
Первый снег выпал ещё на Покров, но тут же растаял, и до самого ноября стояла сухая, холодная погода. Дон замерзал медленно, сначала у берегов появились забереги, потом река затянулась тонким ледком, и только на стрежне, где течение было быстрее, ещё чернела вода, дышала паром в морозном воздухе.
К ноябрю ударили настоящие морозы. Земля промёрзла, дороги стали твёрдыми, как камень, и по ним легко пошли обозы, сани, верховые. Станица готовилась к зиме — утепляли хаты, забивали скотину, варили соленья.
Гордей выехал с Кубани в первых числах ноября.
Полк дал ему отпуск по ранению — старая рана иногда давала о себе знать, и начальство решило, что казаку надо отдохнуть, набраться сил. Гордей не спорил.
Душа рвалась домой так, что терпеть не было сил.
Дорога заняла десять дней.
Ехал через степи, через станицы, через замёрзшие реки.
Буян шёл ровно, не подводил, и Гордей за эти дни много передумал, пересмотрел в памяти всю свою жизнь.
И то, что было до отъезда, и то, что случилось после. И чувствовал, как с каждой верстой, приближающей его к дому, в душе что-то меняется. Тает обида.
Остаётся только любовь.
В станицу он въехал на исходе дня, когда солнце уже садилось за Дон, окрашивая снег в розовые и золотые тона.
Издали увидел знакомые курени, маковку собора, дым над крышами. Сердце забилось часто-часто, как у мальчишки.
На околице его никто не встретил — не ждали.
Гордей придержал коня, огляделся. Всё родное, до последней былинки. Вот дорога, по которой он уезжал год назад.
Вот плетни, вот колодец, вот дом Трофимовых... и сердце сжалось. Анна.
Он тронул поводья, поехал дальше, к Темирязевскому подворью.
У калитки стояла Анна.
Она вышла за чем-то во двор — то ли за дровами, то ли просто воздухом подышать перед вечерней стряпнёй. Увидела всадника, прищурилась, вглядываясь.
А когда узнала — замерла, побелела, прижала руки к груди.
Гордей подъехал ближе, спешился. Стоял, держа коня под уздцы, и смотрел на неё.
Такую же, как три года назад, и совсем другую.
Повзрослевшую, округлившуюся, с усталостью материнства в глазах, но всё такую же родную, любимую, желанную.
— Здравствуй, Анна, — сказал тихо.
— Гордей... — выдохнула она.
Они стояли друг напротив друга, и между ними было всего несколько шагов, но словно целая пропасть прожитых лет, боли, разлуки.
Анна смотрела на него и не могла отвести взгляд.
Высокий, статный, в новой форме, с наградами на груди, с Георгиевским крестом.
Красивый — дух захватывало. Но глаза... в глазах была усталость, глубокая, нездешняя, и грусть, от которой у неё самой сердце сжималось.
«Господи, — подумала она. — Как же он изменился. Как возмужал. И какой же он... родной».
Вдруг внутри что-то оборвалось, заныло, затосковало.
Душа заболела так сильно, что захотелось подбежать, обнять, прижаться к этой широкой груди, вдохнуть запах дороги, коня, пороха — запах его, Гордея.
Захотелось забыть всё, что было, и остаться с ним навсегда.
Она сделала шаг вперёд — и замерла.
Потому что за спиной скрипнула дверь и на крыльцо вышел Степан.
Он вышел и остановился.
Смотрел на брата, на жену, на то, как они смотрят друг на друга.
И в глазах его, обычно спокойных, тёмных, вспыхнуло что-то острое, горячее. Ревность. Страх. Боль.
— Гордей, — сказал он глухо.
— Здорово, брат, — ответил Гордей и шагнул к нему.
Они обнялись.
Крепко, по-мужски, хлопая друг друга по спинам.
И в этом объятии было всё — и радость встречи, и боль разлуки, и вина, и прощение.
Степан чувствовал, как под руками вздрагивают широкие плечи брата, и понимал: это уже не тот мальчишка, который уезжал три года назад.
Это мужчина. Воин. Казак.
— Проходи в дом, — сказал Степан, отстраняясь. — Мать с ума сойдёт от радости.
— Сейчас, — Гордей кивнул и перевёл взгляд на Анну. — Здравствуй, невестка.
— Здравствуй, Гордей, — ответила она, и голос её дрогнул.
Глаза их встретились.
Синие — в серые. И в этом взгляде было столько несказанного, что у обоих захватило дух.
Анна смотрела в его душу — и видела там боль, тоску, любовь. И свою собственную боль отражала.
— Идёмте, — сказала она и первой пошла в дом, чтобы скрыть слёзы.
***
В горнице было шумно и радостно. Ефросинья, увидев сына, всплеснула руками, запричитала, бросилась обнимать.
Дорофей подошёл степенно, обнял, крякнул довольно.
Бабка Акулина поднялась со своего места, подошла, положила сухую ладонь на грудь Гордею, туда, где под форменной гимнастёркой билось сердце.
— Приехал, — сказала просто. — Я знала.
Гордей наклонился, поцеловал её в лоб:
— Здравствуй, бабуля.
Наконец поднесли близнецов. Гордей смотрел на них и не мог насмотреться.
Два маленьких, одинаковых, но таких разных.
Один — серьёзный, насупленный, весь в Степана. Второй — светлый, улыбчивый, тянет ручки, будто узнаёт.
— Это Илья, — сказала Анна, подавая ему младшего. — Тёзка твоего прадеда.
Гордей взял малыша на руки осторожно, боясь пошевелиться. Племянник смотрел на него доверчиво, пускал пузыри и вдруг улыбнулся — широко, беззубо, радостно.
— Ишь ты, — усмехнулся Гордей. — Узнаёт, что ли?
— А то, — сказала бабка Акулина. — Кровь — не водица. Он тебя сердцем чует.
За ужином сидели долго.
Говорили обо всём — о службе, о боях, о наградах. Гордей рассказывал скупо, без похвальбы, но все видели — не зря он крест получил. Не зря.
Анна сидела напротив, почти не ела, только смотрела на него.
Ловила каждое слово, каждый жест. И сердце её то замирало, то билось часто-часто, как птица в клетке.
Степан видел это.
Видел, как смотрит жена на брата. И внутри у него всё кипело.
Он доверял Анне, он верил ей, но видеть этот взгляд было невыносимо.
— Пойду коня поставлю, — сказал он, поднимаясь. — Гордей, поможешь?
— Идём, — кивнул тот.
На дворе было морозно, звёздно. Буян стоял у коновязи, бил копытом, ждал хозяина.
Гордей подошёл, погладил его, что-то шепнул. Степан стоял рядом, молчал.
— Ты это, — начал он наконец. — Ты на Анну... того... не смотри так.
Гордей обернулся медленно.
В темноте не видно было лица, только блестели глаза.
— Как — так? — спросил спокойно.
— Так, — Степан сжал кулаки. — Она моя жена. Мать моих детей.
— Я знаю, брат, — Гордей подошёл ближе. — Знаю.
И ничего не сделаю, чтобы вам навредить.
Я за тем и уезжал, чтоб не мешать.
А теперь... теперь я просто хочу быть рядом. С семьёй. Со всеми вами.
Степан молчал, смотрел на него. Потом выдохнул:
— Ладно. Прости. Глупость сказал.
— Ничего, — Гордей положил руку ему на плечо. — Я понимаю.
Они постояли ещё немного, глядя на звёзды, на заснеженный двор, на тёплый свет в окнах родного дома. Потом пошли в хату.
***
Наутро Гордей ушёл на Дон.
Надел полушубок, валенки, шапку — и побрёл по знакомой тропинке вниз, к реке.
Мороз стоял крепкий, снег скрипел под ногами, иней искрился на кустах. Дон лежал перед ним белый, застывший, только у самого берега, где бил ключ, чернела полынья и курилась паром.
Гордей сел на тот самый валун, где когда-то сидел с Анной, где потом нашёл её с братом.
Валун был холодный, но Гордей не чувствовал холода.
Смотрел на реку, на дальний берег, на бескрайнюю снежную равнину и думал.
Думал о том, как изменилась жизнь. Как всё переплелось, перепуталось. И как трудно теперь распутать этот узел.
— Здравствуй, — раздался вдруг голос сзади.
Гордей обернулся.
На тропинке стояла девушка. Молоденькая, лет семнадцати, в пуховом платке, из-под которого выбивались русые кудри, в тулупчике, перетянутом поясом. Щёки румяные, глаза серые, весёлые, с хитринкой.
— Здравствуй, — ответил Гордей, не сразу признав.
— Не узнал? — улыбнулась она.
— А я тебя сразу узнала.
Ты Гордей Темирязев, младший сын Дорофея.
А я Маша, Перекрестова.
Соседи мы.
Гордей всмотрелся. Действительно, Перекрестовы жили через два дома. Раньше эта Маша была девчонкой-подростком, бегала с ребятишками, а теперь... теперь выросла. Красивая, ладная, с ямочками на щеках.
— Узнал, — кивнул он. — Здорово, Маша.
— А чего ты тут один сидишь? — спросила она, подходя ближе. — Замёрзнешь ведь.
Хочешь, чаю горячего принесу?
Мы тут рядом, на кордоне, с отцом рыбачим.
— Не надо, спасибо, — покачал головой Гордей. — Я так... думаю.
— О чём думаешь? — Маша присела рядом на снег, не стесняясь, будто век знала его.
Гордей усмехнулся:
— О жизни думаю. О разном.
— А я о тебе думала, — вдруг сказала Маша просто. — Когда ты уехал, все говорили — насовсем.
А я думала — вернёшься.
И вот ты здесь. Красивый, с наградами. Прямо как в песне.
Гордей посмотрел на неё.
Такая открытая, чистая, светлая. Совсем не похожа на Анну — та была тихая, глубокая, как омут.
А эта — как солнечный зайчик, как первый ручей весной.
— Ты чего это мне такие слова говоришь? — спросил он осторожно.
— А что? — Маша ничуть не смутилась.
— Нельзя, что ли?
Ты казак видный, неженатый.
Я девка на выданье. Вот и приглядываюсь.
Гордей рассмеялся — впервые за долгое время. Легко, свободно, от души.
— Ну и девка! — покачал головой. — Прямо в лоб, без обиняков.
— А чего их обиняки разводить? — Маша встала, отряхнула тулупчик. — Жизнь короткая.
Если нравится — надо говорить.
А ты мне нравишься, Гордей. Давно нравишься.
Ещё до того, как ты уехал.
Она смотрела на него сверху вниз — весёлая, смелая, ничуть не смущаясь.
И в глазах её горел такой живой огонь, что у Гордея на душе потеплело.
— Ты иди, — сказал он мягко. — А то замёрзнешь. Я ещё посижу.
— Ладно, — кивнула Маша. — Только ты сегодня вечером на посиделки приходи. У Кузьминичны хата большая, молодёжь собирается. Придёшь?
— Не знаю, — пожал плечами Гордей.
— Приходи, — повторила она. — Я ждать буду.
И убежала вверх по тропинке, только снег взметнулся из-под валенок. Гордей смотрел ей вслед и думал: «Какая же она... светлая. И простая. И тёплая».
***
Вечером он всё-таки пошёл на посиделки.
Сам не понял, почему.
Может, от тоски, может, от любопытства, а может, просто захотелось тепла — человеческого, простого, без боли и надрыва.
В хате у Кузьминичны было шумно и весело.
Горели свечи и лампады, пахло пирогами и хвоей.
Девки сидели на лавках, парни толпились у дверей, играла гармонь, кто-то пел.
Гордей вошёл — и сразу почувствовал, как стихли разговоры. Все смотрели на него, на его форму, на награды.
— Гордей! — Маша подбежала первая, схватила за руку. — Пришёл! А я боялась — не придёшь.
Иди сюда, садись.
Она усадила его рядом с собой, налила чаю, сунула пирожок.
Гордей сидел, слушал песни, смотрел на молодёжь, и чувствовал, как отпускает тоска.
Как тепло разливается по телу.
Маша не отходила от него.
Смеялась, рассказывала что-то, задавала вопросы и сама же отвечала.
Глаза её блестели, щёки горели, и она не сводила с него взгляда. Открыто, смело, как тогда, на Дону.
— Ты чего на меня всё время смотришь? — спросил Гордей под конец вечера.
— А ты красивый, — ответила она просто. — И грустный. И загадочный. Я таких люблю.
— Молодая ты ещё, — покачал головой Гордей.
— Не молодая, — обиделась Маша. — Восемнадцать уже. Самое время замуж.
Она взяла его за руку — и он не отнял.
Сидел, чувствовал тепло её ладони, смотрел в её светлые, весёлые глаза и думал: «А может, и правда?
Может, это моя судьба?
Не та, что жгла и мучила, а эта — простая, тёплая, живая?»
Посиделки закончились
поздно.
Гордей вызвался проводить Машу. Шли по заснеженной улице, под луной, и снег скрипел под ногами.
Маша шла рядом, иногда заглядывала ему в лицо, улыбалась.
— Холодно? — спросил Гордей.
— С тобой не холодно, — ответила она. — А тебе?
— Мне тоже, — улыбнулся он.
У калитки Перекрестовых остановились. Маша повернулась к нему, заглянула в глаза:
— Ты завтра придёшь? На Дон?
— Не знаю, — честно ответил Гордей. — Может быть.
— Я буду ждать, — сказала она. — Я всегда буду ждать.
И вдруг, быстро, пока он не опомнился, встала на цыпочки и поцеловала его в щёку. Чмокнула звонко, по-детски, и убежала в калитку.
Гордей стоял, смотрел ей вслед, и впервые за долгое время чувствовал, как внутри разливается тепло.
Не то, обжигающее, от которого сердце разрывалось, а другое — тихое, спокойное, похожее на рассвет над Доном.
— Эх, Маша, Маша, — прошептал он. — Что ж ты со мной делаешь?
Домой вернулся поздно. В горнице горел свет — не спали. Анна вышла в сени, столкнулась с ним в дверях.
— Где был? — спросила тихо.
— На посиделках, — ответил Гордей. — У Кузьминичны.
— С Машей Перекрестовой? — Анна смотрела на него, и в глазах её была боль.
— С ней, — кивнул Гордей. — Проводил домой.
Анна хотела что-то сказать, но промолчала. Только губы дрогнули. Отвернулась и ушла в горницу.
Гордей стоял в сенях, смотрел на закрытую дверь, и думал: «Господи, как же всё сложно. И как больно. И как хочется простого счастья — без этой боли».
Он разделся, лёг на свою постель. Долго лежал, смотрел в потолок, слушал, как за стеной вздыхает, ворочается Степан, как тихо плачет во сне кто-то из малышей. А перед глазами стояли две женщины. Одна — синеглазая, глубокая, как Дон, от которой сердце замирало. Другая — светлая, весёлая, как первый снег, от которой на душе становилось тепло.
— Что же мне делать, Господи? — прошептал он в темноту.
Но ответа не было. Только ветер гулял за окном, только луна светила в замёрзшее стекло, только где-то далеко, на Дону, потрескивал лёд, готовясь к весне.
***
Зима стояла крепкая, морозная, с ясными днями и звёздными ночами. Дон замёрз окончательно, и по льду проложили санный путь — ездили на тот берег за дровами, за сеном, по делам.
Снег искрился на солнце алмазной крошкой, иней оседал на ветвях тополей, и станица утопала в белом безмолвии, нарушаемом только скрипом полозьев да редкими петушиными криками.
В доме Темирязевых жизнь текла размеренно и мирно.
Малыши росли, требовали внимания, и Анна с утра до вечера пропадала с ними.
Степан с отцом управлялись по хозяйству, чинили сбрую, ладили сани.
Ефросинья пекла хлеб, варила обеды, и только бабка Акулина, как всегда, сидела у печи с вязанием да поглядывала на всех своими острыми, всё видящими глазами.
Гордей отогревался дома.
Рана иногда давала о себе знать, но в целом чувствовал он себя хорошо. Ходил по станице, встречался со старыми знакомыми, помогал отцу по хозяйству. И всё чаще думал о Маше.
Она приходила к нему в снах. Светлая, весёлая, с ямочками на щеках, она смеялась и звала за собой.
А просыпаясь, Гордей долго лежал, смотрел в потолок и думал: «Что же это со мной? Неужели отпустило?
Неужели могу снова любить?»
****
Маша ждала его на Дону каждый день.
Она приходила к полынье, садилась на тот самый валун и смотрела на дорогу, ведущую от Темирязевского подворья.
Иногда ждала подолгу, иногда не дожидалась, но надежды не теряла.
Гордей пришёл через три дня.
Шёл медленно, будто не решаясь, будто борясь с собой.
Увидел её издали — сидит на валуне, кутается в пуховый платок, смотрит на него. И сердце его дрогнуло.
— Замёрзла? — спросил, подходя.
— Жду, — ответила она просто. — Сказала же — буду ждать.
Он сел рядом. Молчали, глядя на замёрзший Дон, на дым над станицей, на розовое от заката небо. Потом Маша повернулась к нему:
— Ты чего такой хмурый, Гордей? Или не рад меня видеть?
— Рад, — ответил он честно. — Только... трудно мне.
— От чего трудно? — она смотрела прямо, не отводя глаз.
— От всего, — вздохнул Гордей. — От жизни. От прошлого.
Маша помолчала, потом взяла его руку в свои — маленькие, тёплые, в шерстяных варежках.
— Я знаю, — сказала тихо. — Про Анну знаю. Про то, что было. Про то, что ты уезжал из-за неё. Станица маленькая, все говорят.
Гордей вздрогнул, хотел отдёрнуть руку, но она держала крепко.
— Не надо, — сказала Маша. — Не прячься.
Я не слепая. Я вижу, как ты на неё смотришь.
И как она на тебя. Но она — жена твоего брата.
Мать его детей.
Этого не изменить.
— Я знаю, — глухо ответил Гордей.
— А я — свободна, — продолжала Маша. — И ты свободен.
И я тебя... очень люблю, Гордей. Давно.
Ещё с тех пор, как ты на коне мимо нашего дома проезжал.
Красивый такой, статный. Я тогда маленькая была, а запомнила на всю жизнь.
Она говорила просто, без жеманства, без стыда. И от этой простоты, от этой правды у Гордея на душе становилось легко и светло.
— Ты чего такая смелая? — спросил он, глядя на неё.
— А чего бояться? — улыбнулась Маша. — Жизнь одна. Если не скажу — потом жалеть буду. А я не хочу жалеть. Я хочу жить.
Гордей смотрел на неё и чувствовал, как в груди разливается тепло. Не то, обжигающее, от которого сердце разрывалось, а другое — тихое, спокойное, надёжное.
— Пойдём, — сказал он, поднимаясь. — Провожу тебя до дому.
— А завтра? — спросила она, тоже вставая.
— А завтра... завтра приду. К родителям твоим пойдём. Если позволишь.
Маша вспыхнула, засветилась вся:
— Правда?
— Правда, — кивнул Гордей. — Хватит мне одному маяться. Пора и о счастье подумать.
Они пошли по заснеженной тропинке, и снег скрипел под ногами, и морозный воздух обжигал лёгкие, и на душе у обоих было радостно и тревожно. А сзади, с яра, за ними кто-то смотрел.
Смотрела Анна.
Она стояла у плетня, кутаясь в шаль, и смотрела, как они уходят — двое, такие светлые, такие счастливые. И сердце её разрывалось от боли.
— Господи, — шептала она. — За что мне это?
Зачем я его люблю?
Зачем он мне снится? Зачем я просыпаюсь и думаю о нём?
Слёзы текли по щекам, замерзали на морозе. Она вытирала их варежкой, но они текли снова. И не было им конца.
****
В доме Перекрестовых Гордея встретили хорошо.
Машины родители, люди простые, работящие, знали Темирязевых давно и уважали. Поговорили, посидели за столом, и отец Маши, Игнат Петрович, кряжистый бородатый казак, сказал:
— Что ж, Гордей, парень ты видный, с наградами, из хорошей семьи. Мы не против.
Если Маша согласна — Бог в помощь.
Маша сидела красная, счастливая, не сводила с Гордея глаз.
А он смотрел на неё и думал: «Вот оно, счастье. Простое, человеческое. Рядом».
Вечером, вернувшись домой, он зашёл к отцу в мастерскую. Дорофей строгал доску при свете керосиновой лампы, поднял голову:
— Ну что, сынок? Нагулялся?
— Нагулялся, тять, — Гордей присел на чурбак.
— Жениться решил.
Дорофей отложил рубанок, вытер руки ветошью. Сел напротив, закурил.
— На Маше Перекрестовой?
— На ней.
— Хорошая девка, — кивнул Дорофей. — Весёлая, работящая, из крепкой семьи.
И любит она тебя — это видно.
— А я... — Гордей запнулся. — Я, тять, не знаю, люблю ли.
Мне с ней хорошо. Спокойно.
Тепло. А любовь... я уже любил однажды.
Не получилось.
Дорофей помолчал, попыхтел трубкой. Потом сказал:
— Любовь, сынок, она разная бывает. Одна — как пожар, всё сжигает дотла. Другая — как печь в хате: и тепло, и уютно, и хлебом пахнет. И дети растут. И жизнь идёт. Ты не мучай себя. Если сердце тянется — значит, так надо.
— А Анна? — тихо спросил Гордей. — Я на неё смотрю — и всё во мне переворачивается. И больно, и сладко, и тошно.
— Анна — жена брата твоего, — твёрдо сказал Дорофей. — И мать его детей. Это не твоё.
И никогда не будет твоим.
А Маша — твоя. Если сам не оттолкнёшь.
Гордей долго молчал. Потом поднялся, обнял отца:
— Спасибо, тять. Я понял.
Вышел во двор. Стоял, смотрел на звёзды, на луну, на заснеженный сад.
И вдруг увидел — в саду кто-то есть. Тень мелькнула между деревьями.
Он подошёл ближе. Анна.
Она стояла под старой яблоней, прислонившись к стволу, и плакала. Тихо, беззвучно, только плечи вздрагивали.
Увидела Гордея, вздрогнула, хотела уйти, но он взял её за руку.
— Анна... — голос его дрогнул.
Она подняла голову.
Глаза её, синие-синие, полные слёз, смотрели прямо в его душу.
И в этом взгляде было всё — и боль, и любовь, и прощание.
— Пусти, Гордей, — прошептала она. — Не надо. Не мучай ни себя, ни меня.
— Я не мучу, — ответил он. — Я... я просто...
— Я знаю, — перебила Анна. — Я всё знаю. И про Машу знаю. И про то, что ты к ней ходил.
И про то, что жениться решил. И... и я рада за тебя. Правда.
— Анна...
— Не надо, — она высвободила руку. — Иди. Иди к ней.
Она тебя любит. Она тебя счастливым сделает.
А я... я своё счастье уже нашла. Со Степаном. И с детьми.
Она повернулась и пошла к дому, не оглядываясь.
А Гордей стоял под яблоней, смотрел ей вслед и чувствовал, как что-то обрывается внутри.
То, последнее, что держало его в прошлом.
— Прощай, Анна, — прошептал он. — Прощай, моя боль. Прощай, моя любовь.
И пошёл в дом. К новой жизни.
****
Венчание назначили на Крещение. День выдался морозный, солнечный, с инеем на деревьях и голубым, прозрачным небом.
Снег искрился, скрипел под ногами, и вся станица высыпала на улицу — посмотреть на молодых.
Маша была в белом платье, с фатой, с цветами в русых кудрях — такая красивая, что все ахали.
Глаза её сияли счастьем, щёки горели румянцем, и она не сводила взгляда с Гордея.
Гордей был в парадной форме, при всех наградах, при шашке — настоящий казак, красавец писаный. Только в глазах его, если присмотреться, была лёгкая тень.
Но кто присматривался?
Все видели только счастье.
В церкви было торжественно и строго.
Пахло ладаном, горели свечи, лики святых глядели с иконостаса. Батюшка вёл службу, и слова «венчается раб Божий Георгий рабе Божией Марии» плыли под сводами, поднимались к небу.
Маша стояла рядом, счастливая, трепетная, и Гордей чувствовал, как дрожит её рука в его руке
. И вдруг понял: это и есть счастье. Не то, выстраданное, надрывное, а это — тихое, светлое, обещающее покой и радость.
После венчания гуляли всем миром. Столы накрыли в доме Перекрестовых, гостей было — полстаницы.
Пили, ели, кричали «горько», плясали под гармонь.
Маша сияла, как ёлочная игрушка, принимала поздравления, и то и дело поглядывала на мужа.
Гордей пил мало, больше смотрел на неё. И улыбался.
Впервые за долгое время — легко, свободно, без боли.
Вечером, когда гости разошлись, они остались вдвоём. Маша прижалась к нему, положила голову на грудь:
— Я так счастлива, Гордей. Так счастлива, что боюсь — не сон ли это?
— Не сон, — ответил он, гладя её по голове. — Всё по-настоящему.
— Ты меня любишь? — спросила она тихо.
Гордей помолчал. Потом сказал:
— Люблю. По-своему люблю. Ты мне очень дорога, Маша. Ты — мой свет. Моё тепло. Моя семья.
Она подняла голову, заглянула в глаза. И, кажется, поняла. Не обиделась.
Только прижалась крепче.
— Ничего, — прошептала. — Я подожду. Я научу тебя любить по-настоящему.
И он обнял её. А в душе, в самом глубоком уголке, осталось место, куда он никого не пускал.
Там жила Анна. С её синими глазами, с её болью, с её тихим голосом. Там она останется навсегда. Но это была его тайна.
Его крест. Его память.
****
Жизнь после свадьбы потекла мирно и радостно.
Гордей с Машей поселились в отдельной половине Темирязевского дома, пока ставили свой курень. Маша быстро освоилась, подружилась с Ефросиньей, помогала по хозяйству, нянчилась с близнецами.
Анна держалась с ней ровно, приветливо, но близко не подпускала.
И Маша понимала — не лезла.
Гордей много работал.
Помогал отцу, брату, строил свой дом. Маша носила ему обед в поле, сидела рядом, болтала без умолку, и он слушал её щебетанье и чувствовал, как заживает душа.
Весной, когда Дон вскрылся и степь зазеленела, Маша поняла, что беременна.
Сказала Гордею вечером, когда он вернулся с поля. Он замер, потом подхватил её на руки, закружил по горнице.
— Ну вот, — смеялась Маша. — Теперь точно никуда не денешься.
— А я и не собирался, — ответил он.
****
Роды случились в начале осени, когда сады уже облетели и Дон потемнел, готовясь к зиме.
Родилась девочка. Крупная, крикливая, с тёмными волосиками и серыми глазами.
Назвали Анастасией — в честь Машиной бабки.
Маша лежала усталая, но счастливая. Гордей сидел рядом, держал её руку и смотрел на дочку.
— На тебя похожа, — сказала Маша. — Такая же серьёзная.
— На тебя, — улыбнулся Гордей. — Такая же красивая.
В комнату заглянула бабка Акулина. Подошла, поглядела на младенца, перекрестила:
— Казачка растёт. Хорошая, крепкая. Род Темирязевых ширится.
Гордей смотрел на дочь, на жену, на родных, собравшихся в горнице, и чувствовал, как в груди разливается покой. Настоящий, глубокий, выстраданный.
****
Прошло два года.
Жизнь в станице текла своим чередом.
Степан с Анной растили близнецов — те уже бегали, шалили, помогали по хозяйству.
Гордей с Машей воспитывали Настю, и ещё одного ждали. Дорофей с Ефросиньей старились, но держались бодро, помогали детям, нянчили внуков. Бабка Акулина всё так же сидела у печи, пряла и поглядывала на всех своими острыми глазами.
Однажды, в ясный осенний день, вся семья собралась за большим столом. Было воскресенье, после обеда, и все никуда не спешили. Малыши возились на полу, женщины переговаривались, мужчины обсуждали хозяйство.
Дорофей поднял рюмку:
— Ну что, казаки, выпьем за семью нашу. За то, что вместе. За то, что кровь — не водица.
Все выпили. Помолчали. Потом бабка Акулина вдруг сказала:
— А ведь я всё помню. Как вы росли, как любили, как страдали. И как счастливы стали. Всё помню. И знаете что?
— Что, бабуля? — спросил Гордей.
— А то, — старуха обвела всех взглядом. — Что счастье — оно не в том, чтобы получить, что хочешь. А в том, чтобы принять, что дано. И полюбить это. Вы все приняли. И полюбили. За то и счастливы.
Гордей посмотрел на Машу — она кормила Настю с ложечки, улыбалась. Потом перевёл взгляд на Анну — она сидела рядом со Степаном, держала за руку мужа, и на лице её был покой. Встретилась с ним глазами — и улыбнулась. Тихо, светло, без боли.
И вдруг он понял: всё правильно. Всё так, как должно быть. Анна — там, со своей семьёй. А он — здесь, со своей. И душа его, наконец, успокоилась.
За окном догорал осенний закат. Дон катил свои воды к морю. В небе кричали журавли, прощаясь с родными краями до весны.
А в доме Темирязевых было тепло, светло и шумно от детских голосов. Жизнь продолжалась.
. Конец.