Зима сдалась окончательно, причём не с грохотом метелей и воем вьюг, а тихо, превратившись в хлюпающую, сверкающую на ярком солнце кашу. Воздух пах мокрым деревом, прелой прошлогодней листвой и, что было неизбежно, слабым запахом дыма из трубы мужской котельной, который теперь, впрочем, пах не враждой и запретом, а совместными, узаконенными и даже задокументированными в трёх экземплярах экспериментами.
Пелагея и Лукерья стояли у высокого окна в длинном коридоре, ведущем в их новенькую, всё ещё пахнущую свежей краской и неиспорченными надеждами лабораторию №2, за спиной у которых на широком дубовом столе уже лежала солидная папка с черновиками отчёта «О флуктуациях выходной мощности Объекта П-1 в зависимости от лунных фаз и суточных циклов». Пелагея писала его с тихой тоской, а Григорий Орлов с педантичным, почти что сладострастным удовольствием, ведь только он мог находить радость в сноске номер семнадцать о калибровке датчиков.
— Смотри-ка, Пелаша, — Лукерья ткнула пальцем в стекло, за которым вовсю звенела и переливалась весна, — снег уже почти полностью сошёл с постамента нашей многострадальной Екатерины, так что скоро опять можно будет ходить к ней на поклон за мудростью и удачей. Только теперь уже, разумеется, легально, с пропуском, подписанным собственноручно Костроминой, в присутствии двух свидетелей из числа кураторов и с обязательным заполнением журнала посещений внешних объектов по форме 3-Г, которую, кстати, я уже заполнила заранее, чтобы не тратить время впустую.
— Это и есть прогресс, или, как сказал бы Орлов, «оптимизация процесса», — усмехнулась Пелагея, ощущая, как её внутренняя «птица» лениво потягивается где-то под рёбрами. Она больше не металась, она дремала, сытая новым чувством принадлежности к чему-то большому, пусть и очень бюрократичному. Она перестала быть дикой случайностью, неучтённой аномалией, и теперь была зарегистрированным явлением с номером, предварительным паспортом и целым триумвиратом кураторов, каждый из которых считал своим долгом давать противоречивые указания.
Лукерья, прислонившись лбом к прохладному стеклу, мечтательно вздохнула, словно Наполеон, планирующий новый поход, но на этот раз, на рынок дорогой косметики.
— А представляешь, Пелаша, какой у нас с тобой буквально под ногами лежит… нет, висит… золотой ключик к безбедной старости? Этот Пульсар, он же неиссякаемый источник чистейшей, благородной энергии, которую можно разливать по бутылочкам! Я уже провела предварительные переговоры с Анечкой, которая, между прочим, разбирается в травах и эссенциях не хуже, чем в сплетнях. Так вот, она говорит, что на его стабильной, тёплой энергии можно делать потрясающие сыворотки и эликсиры для сияния кожи, густоты волос и снятия усталости с век, причём без побочных эффектов в виде внезапного отращивания хвоста или шелушения! Мы назовём линию «Косметика с энергией первозданной, умиротворённой магии»! Это же будет стоить дороже, чем чёрная икра и шёлк вместе взятые, и мы разбогатеем, вернее, разумеется, казна академий разбогатеет, а нам, как гениальным изобретателям, по уставу положен скромный процент по статье 14, пункт «в» о поощрении рационализаторской деятельности. Я уже всё выяснила и даже набросала предварительную смету в трёх экземплярах, один из которых, на всякий случай, спрятала в сапог.
Пелагея слушала её вполуха, ведь она смотрела не на тающий, грязноватый снег под окном, а чуть дальше, за ограду академического сада, на суровые, покрытые намокшим кирпичом стены мужского училища, где на одном из верхних окон в крыле нового лабораторного корпуса виднелась знакомая высокая и худая фигура в очках, что-то внимательно разглядывавшая в руке, вероятно, очередной усовершенствованный измерительный прибор или схему спасения мира через правильные дроби. Григорий Орлов, её научный руководитель смежной группы и партнёр по исследованиям, даже мысленная формулировка всё ещё казалась слегка диковатой, как если бы она говорила о своём сотрудничестве с очень принципиальным призраком.
— А он, между прочим, уже рассчитал, что теоретический КПД при использовании энергии Пульсара для обогрева зимней оранжереи составит примерно 37,8%, что, по его словам, на 12% эффективнее старого угольного отопления и на 5% экономичнее предложенной паровой системы, хотя лично я сомневаюсь, что помидоры оценят эту разницу, — вдруг сказала Пелагея, сама удивившись, что эти сухие цифры засели у неё в памяти, словно назойливая мелодия.
— Боже, какая скукотища, — махнула рукой Лукерья, словно отгоняя назойливую мошку прозы жизни. — Твои 37 процентов какой-то там эффективности не сравнятся с моими пятьюстами процентами потенциальной наценки на ночной крем для век «Рассвет Пульсара», который обещает клиенткам сияние, как у юной богини, и отсутствие морщин до гробовой доски. Но ладно, пусть увлекается своими графиками, главное, что теперь всё официально, легально и, что самое важное, монетизируемо. И, кстати, костюмы для наших совместных официальных заседаний я уже присмотрела — строгие, в духе устава, но с тончайшим намёком на научную романтику в виде шёлковых шарфиков цвета пыльной лазури.
Пелагея слушала её рассеянно, ведь её мысли были уже впереди, не в отчётах, которые нужно было сдать к пятнице, и не в косметических флакончиках, а в самом Пульсаре — живом, тёплом, тихо пульсирующем в подземной темноте и полном неразгаданных тайн, как старый сундук прабабушки. Впереди были кипы старых архивов, которые Феврония Илларионовна Шелест подбрасывала им с загадочным видом, словно кот подкидывает мышей, изматывающие, но безумно увлекательные тренировки с Мезенцевым, требовавшим теперь создавать не просто защитный кокон, а кокон с изменяемой геометрией и тактическими прорезями, чтоб и защищал, и в контратаку можно было мгновенно перейти, и, конечно, еженедельные совещания с Костроминой, где та разбирала их журнал наблюдений так, будто это были улики в деле об идеальном преступлении, а не записи вроде «Температура в лаборатории: +18°С. Настроение персонала: удовлетворительное, с тенденцией к лёгкому раздражению от нехватки кофе и избытка бюрократии».
Это была не та беспечная, ветреная свобода, о которой они когда-то мечтали, пробираясь ранним утром в запретный лес или распивая горьковатый самогон в полуразрушенной часовне, а ответственность, сложная, опутанная бумагами и порой удушающе бюрократичная, но зато их собственная, общая и разделённая, что, как ни странно, оказалось куда интереснее, захватывающее и честнее, чем просто бунтовать против системы, не предлагая ей взамен даже правильно заполненного формуляра.
Фигура в окне напротив внезапно подняла руку и помахала. Пелагея, после секундного замешательства, слегка улыбнулась и помахала в ответ таким же сдержанным жестом, который, впрочем, можно было при желании счесть и за дружеский, ибо наука пока не изобрела единого стандарта для махания между коллегами.
— О, начинается, — с напускным ужасом вздохнула Лукерья. — Флирт через форточку на расстоянии двухсот метров, романтично до зубной боли. Хоть бы веточку мимозы передал через гонца или, на худой конец, свежий отчёт с графиком температур, украшенный засушенным цветком. Но нет, только этот угловатый взмах, словно он метит территорию, а не приветствует даму сердца.
— Это не флирт, а обычный жест взаимодействия между смежными исследовательскими группами, как прописано в дополнении к уставу, пункт 5, подпункт «в», — отрезала Пелагея, но уже без тени прежнего раздражения, потому что даже уставы иногда можно читать с улыбкой.
— Ага, конечно, «обычный жест», — протянула Лукерья, и её глаза блеснули неподдельным весельем. — Ну что же, Пелаша, зима, как ни крути, кончилась, и скоро будем корсеты на летние топы менять, экзамены, между прочим, уже на горизонте маячат. А потом нас ждут новые исследования, новые правила и, само собой разумеется, новые неприятности, ведь инспекция, я слышала, своё предписание не забыла и точит когти, чтобы вернуться с внезапной проверкой и убедиться, что мы не взрастили в подвале очередное чудовище.
Пелагея взглянула на подругу, на её оживлённое лицо, потом на неподвижную, сосредоточенную фигуру в окне напротив и, наконец, на сияющую, неугомонную капель за стеклом, эту первую музыку наступающей весны. Угрозы, озвученные Лукерьей, были вполне реальны, проблемы огромны, как всегда, но в глубине груди, там, где раньше клокотала тревога, теперь не было страха, а было другое, новое чувство, похожее на то, как будто она стояла не на краю пропасти, а у начала длинной, извилистой, невероятно сложной и безумно интересной дороги, на которой у неё теперь были верные, хоть и весьма своеобразные союзники, включая того, кто махал ей из окна, и ту, что мечтала о косметической империи.
Она повернулась от оконного проёма и решительно ткнула пальцем в толстую папку с отчётом, которая лежала на столе, как упрёк их совести.
— Всё это лирика, Луша, пора спускаться с небес на грешную землю, потому что новые правила и новые исследования влекут за собой, как неизбежное следствие, новые отчёты, которые нам необходимо дописать и оформить строго до шести вечера, иначе Авдотья Семёновна лично явится и, в воспитательных целях, будет использовать нас в качестве живых учебных пособий на следующем практикуме у Ерофея Данилыча, а ты знаешь, как он любит наглядные примеры, особенно если они слегка подгорелые или издают необычные звуки.
Лукерья скривила свои алые, всегда готовые к дискуссии губки, но с неожиданной деловитостью потянулась к стопке чистых листов и чернильнице, понимая, что даже гениальным предпринимательницам иногда приходится заниматься рутиной.
— Ну что же, — сказала Пелагея, и в её тихом голосе вновь прозвучала знакомая, фирменная смесь усталости, дерзости и нерушимой надежды, с которой, собственно, всё это и начиналось, — приготовься, Луша, наша халтура закончилась, и теперь нам точно и надолго без дела не сидеть, особенно если дело это пахнет типографской краской, старыми книгами и лёгким запахом грядущих, но уже таких родных неприятностей.
За окном весенняя капель звенела всё громче и настойчивее, выбивая торопливую, ликующую дробь, похоронный марш по зиме и увертюру к чему-то совершенно новому, а в просторной, светлой лаборатории №2 две подруги, перекинувшись последними улыбками, погрузились в гипнотический мир формул, чертежей, смет и бесконечных, пока ещё не исследованных возможностей, ведь зима со всеми её страхами и тайнами окончательно отступила, уступая место чему-то новому…
Конец