Официальное собрание в кабинете директрисы на следующее утро напоминало странный гибрид суда и вручения государственной награды за особо изощрённое хулиганство. Олимпиада Викторовна, всё ещё бледная, но уже собранная и подчёркнуто строгая, восседала во главе тяжелого дубового стола, а рядом, вытянувшись в струнку, но с подозрительным блеском в глазах, будто он только что проглотил лимон и обнаружил, что тот оказался конфетой, сидел генерал Крутоверхов. Позади них, как два мрачных ангела-хранителя от бюрократии или, если точнее, надзирателя от чудес, стояли Костромина и Мезенцев, а в центре, на неудобных венских стульях, подобрались главные «виновники торжества»: Пелагея, Григорий, Лукерья, после вчерашних «вуду-колик» выглядевшая как хрупкая, героическая жертва, едва держащаяся на ногах от душевных ран, и Васька, который ёрзал на стуле, явно представляя, как будет с придыханием рассказывать эту историю в бараке.
Воздух был густ от формальности и запаха свежей политуры, а на столе, подобно обвинительному акту, лежала стопка безупречно напечатанных документов с грозным грифом «СОВМЕСТНЫЙ ПРИКАЗ № 1-Ч/М», который выглядел настолько официально, что, казалось, вот-вот заскрипит сам собой.
— Итак, коллеги… то есть, учащиеся, — начала Звягинцева, с трудом преодолевая дрожь в голосе и явно путаясь в ролях, — в виду беспрецедентных обстоятельств и в целях дальнейшего изучения, а также безопасной эксплуатации вновь обретённого магического ресурса, равно как и для канализации исследовательского потенциала отдельных учащихся в конструктивное, контролируемое русло…
Она запнулась, с тоской глядя на текст, который явно пах полынью Костроминой и табачным дымом Мезенцева, и, казалось, вот-вот признается, что сама не понимает половины этих слов.
— Если перевести с канцелярского на русский, — хрипло перебил Мезенцев, щурясь от утреннего света из окна, — создаётся группа. Смешанная. Вы в ней первые, последние и пока единственные члены, так что поздравляю, вы легализованы, и теперь ваше благородное безумие будет учитываться в квартальных отчётах и даже, возможно, повлияет на премию руководства.
— «Экспериментальная учебно-исследовательская группа по изучению аномальных магических явлений и междисциплинарному взаимодействию», — с бесстрастным лицом зачитала Костромина полное название, растягивая каждую аббревиатуру, как изощрённую пытку для слуха. — Сокращённо: ЭУГИАМЯиМВ, что, уверяю вас, будете писать в каждом втором документе.
— Можно просто «Группа». Или «Лаборатория X», это звучит таинственно, — буркнул Григорий, поправляя новые очки.
— Нельзя, — отрезала Костромина, и в её голосе прозвучала сталь. — Правила внутреннего делопроизводства требуют полного наименования во всех документах, включая заявки на мел и объяснительные по поводу исчезновения лабораторных мышей. Кстати, об уставе.
Она взяла верхний лист с таким видом, будто поднимала древнюю скрижаль с секретом мироздания, и Пелагея почувствовала, как у неё внутри ёкнуло. Устав. Этим людям удавалось даже чудо, рождённое из хаоса и доверия, завернуть в параграфы, подпункты и гербовую печать, лишив его всякой романтики.
— Основные положения, — объявила Костромина, и в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь нервным постукиванием пальца Васьки по коленке, будто он отбивал телеграмму о помощи. — Пункт первый: вся деятельность группы осуществляется строго под руководством и надзором кураторского совета в составе: Костромина А.С., Мезенцев Е.Д., Шелест Ф.И., причём последняя, как мы все знаем, является скорее стихийным бедствием в мире библиотечной классификации, но бесценным.
— Феврония Илларионовна будет отвечать за теоретическую базу и архивное обеспечение, то есть за то, чтобы вы не изобрели велосипед, который уже был изобретён в 1623 году каким-нибудь алхимиком-затворником, — пояснил Мезенцев, разваливаясь в кресле, но зорко следя за реакцией, как кот за мышью. — А мы с Авдотьей Семёновной, чтобы вы опять чего не взорвали, не затопили и не договорились с очередной пространственной язвой о вечной дружбе и взаимном ненападении.
— Пункт второй, — голос Костроминой звучал, как скрежет тяжёлого замка. — Встречи и совместные работы проводятся в специально отведённых и предварительно проверенных на предмет структурной целостности и отсутствия скрытых лазов помещениях: лаборатория №2 в женской академии и бывшая котельная в мужской, которая, напоминаю, всё ещё пахнет углём и героизмом. Перемещение между корпусами строго по утверждённым маршрутам и в сопровождении одного из кураторов или назначенного ответственного, которым, скорее всего, окажется кто-то из нас, потому что доверия у нас к вам, как вы понимаете, ровно столько, сколько нужно, чтобы не потерять вас из виду.
— То есть, мы как первоклашки, за ручку? — не удержался Васька, получив немедленный шквал взглядов, способных испепелить.
— Хуже, — без тени улыбки произнёс Мезенцев, вытягивая губы трубочкой. — Первоклашкам на шею не вешают громоотводы и не вшивают в подкладку магические трекеры, а ваши учебные журналы будут снабжены датчиками настолько чувствительными, что они, возможно, зафиксируют даже ваши крамольные мысли. Каждая ваша энергозатрата, каждый чих, пахнущий магией, будет фиксироваться, анализироваться и заноситься в месячный отчёт, и всё это, разумеется, для вашего же блага, чтобы вы не наломали дров, которые нам потом придётся списывать со счетов.
Григорий одобрительно кивнул, в его глазах вспыхнул интерес: наконец-то, система, данные, метрики, хоть какая-то ясность! Пелагея же сдержала тихий стон, представив себе этот дневник, где каждая её искорка будет тут же запротоколирована, а «птица» внутри, вероятно, получит служебный номер.
— Пункт третий: все находки, открытия, озарения и даже так называемые «гениальные идеи», — здесь Костромина бросила острый взгляд на Лукерью, та тут же прикрыла глаза, изобразив скорбное смирение, будто её обвиняют в краже небес, — подлежат немедленной регистрации в специальном журнале за подписью куратора и являются интеллектуальной собственностью академий, то есть вы можете быть гениями, но патент на вашу гениальность будет принадлежать нам. Никаких самовольных публикаций, продаж патентов и, боже вас упаси, обмена на рынке на блёстки, духи или иную сомнительную валюту, включая обещания и признания в вечной дружбе.
— Пункт четвёртый, — голос Костроминой стал ещё суше. — О дисциплинарных взысканиях. Нарушение устава влечёт за собой не отчисление — это было бы слишком милостиво и лишило бы нас ценных кадров, а творческие работы на благо альма-матер, которые отнимут у вас всё свободное время и, возможно, желание нарушать что-либо в будущем. Например, Ветрова может получить задание энергетически «пропитать» все паркетные полы в главном корпусе, чтобы они раз и навсегда перестали скрипеть и, возможно, начали напевать патриотические марши. Орлов, рассчитать оптимальный угол падения солнечных лучей в оранжерее для повышения урожайности помидоров к празднику Первомая, причём помидоры должны быть идеально круглыми и идеологически выдержанными. Звонцова, наладить легальные и рентабельные каналы сбыта этой самой продукции, доказав, что её артистизм может приносить практическую пользу. Василию… — она на секунду задумалась, глядя на побледневшего Ваську, который, казалось, готов был провалиться сквозь половицы, — …мы для Василия что-нибудь особенно изобретательное придумаем. Связанное, возможно, с инвентаризацией всего угля в котельной. Вручную, с пересчётом каждой угольной пылинки.
Васька съёжился так, будто пытался превратиться в ту самую угольную пылинку и затеряться среди сородичей.
— Пункт пятый, и последний, — Костромина, наконец, положила бумагу. — Объект изучения номер один, стабилизированный источник, получивший предварительное кодовое название «Объект П-1» во избежание излишней поэзии в официальных бумагах.
— «Пульсар»! — не выдержал Васька, выскочив с места, будто его подбросило пружиной. — Мы же так договорились! Он ж пульсирует, это же очевидно!
— В официальных документах исключительно «Объект П-1», — непреклонно повторила Костромина. Но затем, сделав микроскопическую, едва уловимую паузу, будто проверяя, нет ли в углу инспекторов, добавила: — В неофициальных разговорах внутри группы, за закрытыми дверями и при занавешенных окнах… можете использовать ваше… эмоциональное обозначение. Но только если вы абсолютно уверены, что рядом нет посторонних ушей. Особенно ушей, принадлежащих ревизионной инспекции, у которых, как известно, слух идеальный, особенно для того, что не должны слышать.
Это была крошечная, но значимая уступка, первая лазейка в железобетонном заборе правил, и Пелагея встретилась взглядом с Григорием. Он, не меняя выражения лица, почти незаметно поднял бровь над оправой очков: «Приемлемо. Работаем с тем, что есть, главное, доступ к объекту».
— Вопросы? — внезапно рявкнул генерал Крутоверхов, впервые за всё время открыв рот.
— Да, — поднял руку Григорий с видом человека, собирающегося обсудить не смету, а судьбу мира. — Каков бюджет группы на оборудование и реактивы? И будет ли нам предоставлен приоритетный, а лучше, исключительный, доступ к закрытым фондам специальных хранилищ библиотек?
— Бюджет… — директриса Звягинцева с тоской посмотрела на Крутоверхова, будто прося подсчитать стоимость спасённого мира и прикинуть, сколько из этого можно выделить, не разорив казну. Тот, стиснув челюсти так, что послышался лёгкий скрип, изрёк: — Будет. Выделен. По остаточному принципу. В первую очередь финансируется укрепление фундаментов и несущих стен, чтобы следующее ваше «исследование» не обрушило нам оставшуюся половину здания, которая, напомню, ещё и историческая ценность. Насчёт библиотек… — он мотнул головой в сторону приоткрытой двери, где уже стояла, покачиваясь и что-то бормоча, тень Февронии Илларионовны, похожая на оживший библиотечный штамп, — …обращайтесь к Шелест. Если найдёте её. И если потом сумеете расшифровать, что она вам, собственно, ответила, ибо её ответы часто напоминают шифровки, закодированные в цитатах из забытых трактатов.
Услышав своё имя, Феврония Илларионовна вздрогнула, будто её выдернули из другого измерения, где она вела увлекательную беседу с призраком какого-нибудь средневекового переплётчика.
— А? О, фонды… э-э-э… я как раз отыскала прелюбопытнейший трактат семнадцатого века «О стабилизации духов неупокоенных плотников посредством выверенной геометрии балок и правильного заклинательного скрепления», который пролежал без дела, потому что был подшит в дело о ремонте конюшни, что, конечно, верх безответственности. Кажется, он может оказаться чрезвычайно релевантным. Или нет. В любом случае, он занимал совершенно неправильную полку, между кулинарией и коневодством, что, согласитесь, недопустимо с точки зрения как науки, так и элементарного здравого смысла. — И, не дожидаясь ответа, она развернулась и поплыла прочь, унося с собой облако пыли старого пергамента и тайну, оставив всех в лёгком недоумении.
Воцарилась пауза, заполненная лишь тиканьем маятниковых часов на стене и тихим вздохом Звягинцевой, которая, казалось, мечтала о простых временах, когда самыми страшными нарушениями были списывание и опоздания.
— Если вопросов больше нет, — подвела окончательную черту Костромина, — то первое организационное заседание группы ЭУГИАМЯиМВ состоится завтра, в четырнадцать ноль-ноль, в лаборатории №2, где, надеюсь, ещё осталась хотя бы одна целая колба. Тема: «Первичное обследование Объекта П-1 и разработка базовых протоколов безопасности, которые, возможно, вы потом проигнорируете, но мы обязаны их иметь». С собой иметь сменную обувь, тетради для записей и… здравый смысл. Надеюсь, у кого-то из вас он всё же завалялся на чёрный день, хотя, глядя на ваши дела, я в этом сильно сомневаюсь.
Собрание было объявлено закрытым с такой торжественностью, будто только что подписали международный договор о мире и взаимном непонимании. Когда оглушённые герои вывалились в коридор, их внезапно догнал Мезенцев, отозвав в сторону с видом заговорщика, который вот-вот раскроет государственную тайну.
— И ещё, пацаны… то бишь, товарищи исследователи, — он воровато огляделся, проверяя, не подслушивает ли портрет какого-нибудь бывшего директора, и понизил голос до конспиративного шёпота. — Неофициально, так, между нами, профессионалами экстракласса. Если в будущем соберётесь снова нырнуть в какое-нибудь геомагнитное жерло или пообниматься с сущностями из иного плана, что, уверен, случится рано или поздно… предупредите заранее. Мы хоть бухгалтерию подготовим, расходники списать, отчётность подогнать. А то, как в прошлый раз с песком для ритуалов… С меня тысячу три рубля сорок копеек вычли, будь оно неладно, и пришлось писать объяснительную, почему я, преподаватель, покупаю строительный песок в учебное время. Непорядок. Вредит планированию и моей репутации хозяйственника.
Он хлопнул Григория по спине так, что тот крякнул, многозначительно подмигнул Пелагее, словно говоря: «Держите меня в курсе, я прикрою», и зашагал прочь, оставив их в состоянии лёгкого и благодушного ступора, смешанного с ощущением, что они только что вступили в тайное общество с очень своеобразными правилами.
— Ну что ж, — с театральным вздохом, достойным актрисы, получившей «Оскар» за роль мученицы, произнесла Лукерья, уже прикидывая, как можно легально монетизировать «Объект П-1» через линейку элитной, «магически заряженной» ночной косметики «Пульсар молодости». — Поздравляю нас всех. Мы больше не преступники-одиночки, действующие в тени и рискующие всем. Мы поднадзорные гении. С уставом, трекерами, журналом учёта идей и, что самое главное, с официальным разрешением на слегка безумные эксперименты, что, согласитесь, уже прогресс.
— Зато с официальной лабораторией, пусть и пахнущей углём и прошлой славой, — сказал Григорий, и в его глазах зажглись не просто огоньки, а целые прожекторы будущих схем, графиков, калибровок и, возможно, даже патентов.
— И с Пульсаром! — не унимался Васька, прыгая на месте. — Он же реально классно пульсирует! Можно ритм отслеживать, синхронизировать с ним что-нибудь, например, часы или, я не знаю, метроном для хора!
— И с целой горой новых, хитроумных правил, которые, — с лёгкой, уже знакомой, хитрой ухмылкой закончила Пелагея, — наверняка окажутся невероятно интересно… обходить, интерпретировать и тестировать на прочность, ведь что такое исследование без здорового неповиновения?
Они стояли в длинном, пустом коридоре, между двумя мирами, которые теперь были связаны не только живой, пульсирующей нитью золотого света из-под земли, но и толстой, утыканной печатями папкой бюрократических указаний, пахнущей свежей типографской краской. Ситуация была одновременно смешной, нелепой и немножко страшноватой, но сквозь всю эту абсурдную формальность пробивалось главное: можно. Можно было исследовать, спорить, пробовать и даже ошибаться, не боясь мгновенной расправы. Под пристальным взглядом суровых ангелов-кураторов, с тысячей оговорок, датчиком на шее и необходимостью заполнять кипу бумаг, но можно.
И пока они медленно шли к выходу, горячо споря о том, что такое «здравый смысл» и в каком кармане его искать, а также можно ли его калибровать, из-за угла за их спинами наблюдали две пары опытных глаз. Костромина и Мезенцев.
— Ну что, Авдотья Семёновна, — хрипло, с одобрением, граничащим с отеческой гордостью, спросил Мезенцев, прикуривая самокрутку прямо в коридоре, игнорируя все правила, — как думаешь, долго продержится этот наш железобетонный «устав номер ноль» перед напором их юного энтузиазма?
— До первой их по-настоящему гениальной, безумной и абсолютно не вписывающейся ни в какие рамки идеи, которую они, конечно, попытаются провернуть тайком, — ответила Костромина, скрестив руки на груди, но в её позе не было привычной суровости, а лишь усталая готовность к новым сюрпризам. И в уголке её рта опять дрогнула почти невидимая судорога, которую на этот раз можно было смело назвать улыбкой, пусть и скептической. — Но, полагаю, к тому времени мы успеем разработать «устав номер один», более гибкий. Или… просто научимся вовремя отворачиваться к окну, делая вид, что не заметили очередной вспышки незапланированного гения, и сосредоточимся на составлении отчёта о проделанной работе, который всех устроит.
Она развернулась и пошла по своим делам, громко стуча каблучками по старинному, всё ещё предательски скрипящему паркету, который, возможно, скоро действительно придётся «пропитывать» магией. А Мезенцев, усмехнувшись, выпустил струйку дыма в луч света из окна, рисующим в воздухе причудливые узоры. Впереди его ждала гора бумажной работы, хроническая головная боль от согласований и абсолютно непредсказуемые «исследовательские инициативы» этих юных дикарей, только что получивших легальный статус и, что хуже, официальное поощрение. Но впервые за долгие, унылые годы это не казалось ему бессмысленной рутиной. Скорее интересным, хоть и потенциально взрывоопасным, полевым экспериментом, за результатами которого следить было куда увлекательнее, чем за успеваемостью по скучным нормативам. А он, Ерофей Данилыч Мезенцев, всегда уважал полевые условия. В них, по крайней мере, не было этой дурацкой, парадной позолоты, которая вечно облезает, давая дорогу настоящему, живому делу, пусть даже оно пахнет углём, озоном, подростковым максимализмом и слегка палёной бюрократией.
Продолжение следует...