Истерика Лукерьи была подлинным произведением искусства, ведь из её комнаты неслись не просто крики, а целая опера ужаса. Пронзительные визги, обрывающиеся на полуслове, сменялись булькающими, захлебывающимися стонами, за которыми шли душераздирающие мольбы о спасении от невидимых жуков, точащих тело изнутри. Апофеозом этого спектакля был оглушительный, яростный стук тела о стены и мебель, словно в клетке билось обезумевшее от страха существо. Она не симулировала, а с пугающей достоверностью проживала роль жертвы страшнейшего колдовского проклятия, и делала это так убедительно, что даже Пелагея, знавшая цену этому представлению, на секунду остолбенела, почувствовав холодную червоточину сомнения: а вдруг и правда её кто-то сглазил?
Это сработало в совершенстве. Весь ночной караул, включая сонного часового и двух надзирательниц, бросился к её двери, подняв отвлекающую суматоху. Кто-то бежал за директрисой, кто-то за фельдшером и Костроминой, а кто-то просто стоял в оцепенении, вжимаясь в стену и слушая этот адский концерт, и никто не смотрел в окно. Никто не видел тёмную, приземистую фигурку, которая, сливаясь с тенями, метнулась через заснеженный партер к угрюмому зданию котельной мужского училища.
*****
Котельная встретила её грохотом, жарой и удушливой, сладковато-горькой угольной пылью, это было царство пара и железа. Даже ночью в полумраке, освещённом лишь багровым светом топки, пыхтел и вздыхал исполинский котёл, а воздух дрожал, будучи густым и обжигающим. Пелагея, едва переведя дух в этой пещере циклопа, замерла у входа, ослеплённая, и её слезившиеся глаза безуспешно искали в углах тот самый люк. И тогда из-за гигантской, чёрной как беззвездная ночь, кучи угля выступила фигура, высокая и худая, в мундире, заляпанном сажей. Его лицо было маской из угольной пыли, и только стёкла очков блестели, отражая отсветы пламени. Григорий держал в одной руке лом, а в другой маленький, но яркий магический фонарик-кристалл:
— Ветрова, по расчётам у тебя было семь с половиной минут, чтобы добраться сюда после начала шума, — произнёс он своим сухим, бесстрастным тоном, хотя в его глазах, за стёклами, бушевал иной огонь. — Ты уложилась в семь, и это неплохо.
— Ты… как ты выбрался? — выдохнула Пелагея, всё ещё не веря, что он здесь.
— Когда ты… позвала, — он слегка поморщился, подбирая слово, — в моём корпусе произошёл несчастный случай. Упала стеллаж с пособиями по пиротехнике, возник маленький, контролируемый пожар. Все побежали тушить, а я, как ответственный дежурный, вышел проверить противопожарные выходы и в суматохе заблудился. — В углу его губ дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее улыбку. — Люк здесь, под углём. Помоги расчистить.
Молча, не теряя ни секунды, они бросились в заброшенный угол, где угольная пыль лежала вековым, липким саваном. Они копали ломом и руками, отбрасывая чёрные и невероятно тяжёлые глыбы, пока пальцы не онемели, а под ногтями не забилась липкая чернота. И вот раздался лязг: лом со скрежетом ударился о железо старого, ржавого люка, почти сросшегося с бетоном пола, с массивным ледяным на ощупь кольцом.
— Вместе, — скомандовал Григорий, и его голос прозвучал жёстко, по-военному.
Вцепившись в кольцо они резко дёрнули. Люк поддался с душераздирающим скрипом, будто не желая выпускать то, что хранил, открыв чёрную дыру и выпустив наружу холодный, затхлый, до боли знакомый запах подземелья и сырости.
— Теория, — сказал Григорий, направляя луч фонаря вниз на скобы старой железной лестницы. — Разлом находится приблизительно в ста метрах по прямому ходу от точки соединения с вашим заваленным тоннелем. Его энергетическая сигнатура нестабильна, но в последние часы наблюдается экспоненциальный рост фоновой активности, и, вероятно, он реагирует на наше взаимное приближение.
— Он чувствует нас, — прошептала Пелагея.
— Корректно, как два магнита. Нам нужно синхронизироваться. Я подготовил схему, — он сунул руку за пазуху и достал смятый листок с чертежами, линиями и узлами чистой геометрии. — Это модификация щита «Снежинка»: вместо статической защиты, динамический стабилизатор. Моя магия создаст каркас, а твоя… твоя должна наполнить его, но не хаотично, а согласно алгоритму.
Он показал на сложную паутину расчётов, и Пелагея, вглядываясь в эти диковинные знаки, почувствовала жгучее, тошнотворное отчаяние, ведь её сила была рекой, а не чертежом.
— Я не понимаю этих алгоритмов! — отчаянно вырвалось у неё.
— Тебе и не нужно, — отрезал Григорий, резко складывая схему. — Тебе нужно почувствовать мой каркас и наполнить его жизнью, не контролируя каждую частицу, а доверившись, как музыканты в оркестре. Я партитура, ты исполнение. Договорились?
Он смотрел на неё поверх очков, и в его взгляде не было и тени прежнего высокомерия, лишь суровое доверие солдата, передающего тебе единственный шанс. Он верил, что она сможет, потому что иначе никак.
— Договорились, — кивнула Пелагея, и ком в горле наконец рассосался.
— Тогда пошли, я первый.
Он ловко, как тень, скользнул в люк, и Пелагея, сделав глубокий вдох, последовала за ним. Железо скоб было леденяще холодным и шершавым от ржавчины, а они спускались в полную, давящую со всех сторон тьму, разрываемую лишь неровным лучом фонаря. Воздух густел, становился тяжёлым, и в нём появилось едва уловимое напряжение, присутствие, как перед ударом грома. Её внутренняя «птица» забилась внутри в голодном, жадном предвкушении.
Внизу оказался узкий, но крепкий кирпичный тоннель, и они шли, согнувшись, в тишине, нарушаемой лишь сдавленным дыханием и мерными, зловещими каплями с потолка. Напряжение росло, висело в воздухе тяжёлой плёнкой, воздух начал вибрировать, а в ушах появился высокий, надрывный звон, похожий на звук струны, натянутой до предела.
— Приближаемся, — голос Григория был тише шороха. — Готовься, но не выпускай силу до моего сигнала.
Они вышли в круглый подземный зал, бывшее помещение для коммуникаций, и увидели это. Дыру в самом воздухе, бесформенную, размером в человеческий рост и мерцающую бледным, больным сиянием, похожим на свет гниющего гриба. Вокруг неё кирпичи стены и пола были оплавлены, разъедены, будто на ниих долго лили кислотой. Это была не просто дыра, а рана в мире, из которой сочилась тяжёлая, густая энергия, полная древней тоски и ненасытного, слепого голода.
Разлом.
Пелагея застыла, чувствуя, как её внутренняя «птица» рвётся к нему навстречу, как к родной, но прокажённой и опасной половине.
— Сейчас, — выдохнул Григорий, закрыв глаза, и его лицо стало маской предельной концентрации. Он поднял руки, и между пальцами заплелся, заискрился призрачный, безупречно-геометрический узор: ледяной, смертельно красивый каркас стабилизатора:
— Ветрова, теперь ты!
Пелагея глубоко вдохнула воздух, густой от голода разлома и холода магии Григория, и отпустила свою силу, выпустив её навстречу каркасу. И случилось не слияние, а проникновение: её живой хаос вплелся в его порядок, не сломав, а оживив его. Ледяные линии засветились изнутри тёплым, золотистым, пульсирующим светом, и каркас перестал быть схемой, превратившись в сложный, дышащий организм, в живой щит.
Разлом почувствовал это и взревел волной искажённой реальности, выпустив из мерцающей язвы вихрь слепящей, хаотичной энергии, призванный смести материю в прах. Он ударил в их совместное творение, в живой щит, который не отразил удар, а принял его, впитав, как губка впитывает яд. Дикий, горячий хаос разлома хлынул в структуру, где уже бушевал укрощённый хаос Пелагеи, сдерживаемый стальным порядком Григория, и началась титаническая работа перемалывания, преобразования и успокоения. Щит трещал, стонал и менял цвета от багрового к золотому и синему, а Пелагея чувствовала, как её выжимают наизнанку, и каждый нерв горел огненной струной. Рядом Григорий стонал сквозь стиснутые зубы, и тонкая алая струйка крови потекла у него из носа, окрашивая пыль на губах.
Это была агония, они стояли, соединённые невидимыми нитями совместной магии, и держали на руках рождающееся нечто, ещё не зная, чудовище это или чудо, но твёрдо зная, что отпустить нельзя, ибо взрыв будет в тысячу раз сильнее.
И тогда сверху, сквозь толщу земли и железа, донёсся топот, крики и хриплый, яростный, исполненный торжествующей злобы голос, который они оба узнали бы среди тысячи других, голос, кричавший:
—ТАК И ЗНАЛ! В КОТЕЛЬНУЮ! ЛОМИТЕСЬ! ОНИ ТАМ!
Их время истекло, и теперь исход зависел лишь от того, что родится первым в этой подземной муке: новое равновесие или окончательная катастрофа.
Продолжение следует...