Укрывшись в глубокой нише за огромным, пыльным гобеленом, изображавшим триумф Екатерины над магическими силами Османской империи, Пелагея пыталась переварить услышанное. Вернее, её ум, подобно тяжёлым жерновам, уже молол слова Шелест, перемалывая их в мелкую, неумолимую муку фактов, которую теперь предстояло замесить в тесто решительных действий.
Она была ключом. Её сила, которую так долго считали досадным браком природы или случайной аномалией, оказалась живым воплощением одной половины древнего уравнения, приведшего сорок лет назад к тихой, замурованной катастрофе. А Григорий был второй половиной, упорядоченной, точной, выверенной до абсолюта, словно два полюса одного магнита, способные либо слепо отталкиваться, либо сцепляться с непреодолимой силой. Лена и Володя, движимые любовью и юношеским максимализмом, попытались сблизить их слишком резко, и магниты, столкнувшись, не слились воедино, а сломались, оставив после себя трещину в ткани мира: голодный, неусыпный Разлом.
Что двигало ею и Григорием сейчас? Пока что это определённо не была любовь. Их двигало острое, взаимное любопытство, азарт первооткрывателей, вызов душащей системе и странное, глубинное уважение к необычной силе друг друга. Возможно, это было проще и, кто знает, безопаснее для неподготовленных сердец. Но достаточно ли такого трезвого, почти научного интереса, чтобы совершить то, что не удалось их безумно влюблённым предшественникам?
Её внутренняя «птица», до этого притихшая и подавленная, теперь не металась в слепой панике. Она сидела, нахохлившись, и думала. Пелагея впервые в жизни чувствовала не слепой порыв или стихийный протест, а осознанное, тяжёлое, разумное биение своей силы. Она ощущала её как отдельное, живое существо внутри себя: дикое, необузданное, пугливое, но бесконечно своё. И это существо, казалось, понимало суть задачи куда яснее её рационального ума: нужно было не ломать и не взрывать, а настроиться, найти ту самую, единственную ноту, на которую отзовётся другая, противоположная, зеркальная сила.
Она закрыла глаза, отгораживаясь от мрака коридора, пытаясь вспомнить в мельчайших деталях. Рынок, патока, то был слепой, неконтролируемый выброс. Уроки у Мезенцева, кокон, отчаянная попытка защиты, сжатия в комок. Но тот миг в зале на Коловрате, когда его щит-снежинка встретил её слепящий хаос, запомнился иначе. Тогда не было ни отторжения, ни поглощения, а случилось взаимодействие, точное, как два сложных химических реагента, которые при правильном смешивании дают новое, устойчивое, третье вещество. Он погасил её бурю, превратив яростную энергию в россыпь безвредных искр. А что, если попробовать наоборот? Если её хаос, её живая, непредсказуемая сила станет не топливом для разрушения, а катализатором, тем, что приведёт его холодную, безупречную структуру в движение, заставит её не гасить, а строить?
Мысль витала на грани безумия, но всё в её жизни последние месяцы давно перешагнуло эту грань, так почему бы и нет? Однако мысль была одним делом, а практическое воплощение, совершенно другим. Чтобы попробовать, им необходимо было быть вместе физически, у самого Разлома. А Григорий оставался заперт в своей академии, под усиленной охраной, ровно так же, как и она, с той лишь разницей, что ей удалось выскользнуть из клетки, а ему пока нет.Или уже нет?
Она вспомнила, как сквозь шелест страниц пробился голос Шелест: «Если вы действительно резонируете, он почувствует, что ты на свободе». Чувствовали ли они друг друга прежде? В этих скупых, расшифрованных строчках переписки? Было ли между ними что-то большее, чем просто обмен информацией между двумя пытливыми умами?
Пелагея приложила ладонь к груди, туда, где билось взволнованное сердце и дремала, прислушиваясь, её «птица». Она попыталась успокоить дыхание, отбросить комок страха, сосредоточиться не на активном поиске, а на сигнале, на тихом зове, подобном тому, как одна одинокая птица зовёт другую в глухом лесу: не громко, не навязчиво, но безошибочно узнаваемо для своего вида. Она представила себе не его строгое лицо в очках, а самую суть его магии, тот самый, геометрически безупречный щит-снежинку.
И внутри, в самой глубине, что-то дрогнуло. Не её «птица», а что-то иное, тонкое и отзывчивое, словно струна на другом конце тёмного, пустого зала, отозвавшаяся на лёгкое движение воздуха. Это было похоже на эхо, на смутное воспоминание об ощущении, таким слабым, что легко могло оказаться игрой перегруженного воображения. Но она вцепилась в это ощущение, как утопающий в соломинку.
«Орлов. Григорий. Если ты меня слышишь… я не знаю как… но мы должны встретиться. У самого Разлома. Это наш единственный шанс всё исправить. Твой порядок и мой хаос… нам нужно не гасить друг друга. Нам нужно строить. Договориться. Как я когда-то договорилась с лешим. Я попробую пройти к тебе. Со стороны котельной, как сказала Шелест. Жди сигнала. Или… сам ищи меня».
Она не произносила слова вслух, даже шёпотом, а вкладывала их в тихий внутренний зов, смешивая с мысленным образом щита, с чувством глухого уважения к его негнущемуся, точному уму, даже с лёгкой, привычной досадой на его занудство и педантичность. Она посылала этот пучок мыслей и чувств в безразличное пространство, в тёмную ночь, с безумной надеждой, что где-то там, за каменными стенами и железными решётками, другая, отзывчивая «струна» дрогнет в ответ.
Минуту ничего не происходило, лишь собственное сердцебиение отстукивало секунды в тишине. Потом она почувствовала изменение в физической реальности вокруг. Где-то в отдалении, со стороны угрюмого силуэта мужского училища, раздался приглушённый, но отчётливый звук, короткий, мощный гул, будто что-то очень тяжёлое и металлическое с грохотом обрушилось на пол. А вслед за ним едва уловимый всплеск чужой магии, сконцентрированный, быстрый и точный, как щелчок выключателя. И на одно короткое мгновение ей показалось, что знакомый холодный, кристаллический «вкус» его силы стал чуть ближе, чуть яснее, словно кто-то приоткрыл дверь в комнату, где он томился.
Он что-то предпринял, ответил действием или же просто воспользовался моментом внезапной суматохи, чтобы тоже сделать отчаянную попытку вырваться. Вера в это вспыхнула в ней, горячая, необоримая и лишённая всяких разумных оснований.
Теперь требовался план. Перебежать открытое, залитое лунным светом пространство между зданиями под охраной было бы чистейшим самоубийством, но другого пути не просматривалось. Нужен был отвлекающий манёвр. И тут в голову, словно искра, ударила мысль о Лукерье. Бедная, перепуганная, сломленная и сдавшая её Лукерья всё ещё была в изоляции, в своей камере, но если дать ей шанс проявить свою подлинную, неподражаемую гениальность в области создания убедительного, сногсшибательного хаоса…
Пелагея сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Это было жестоко и бесчеловечно, ведь Лукерья и так была на грани, её душевные силы исчерпаны, но иного выбора не оставалось. Нужно было выманить охрану, создать невероятный повод, чтобы все бросились туда, дав ей, Пелагее, несколько драгоценных минут, чтобы проскользнуть в темноту к котельной.
Она мысленно, от всей души, попросила прощения у подруги, а затем выскользнула из-за гобелена и, сливаясь с тенями, как призрак, двинулась обратно к тихому флигелю, где в одной из комнат томилась Лукерья. Она не собиралась освобождать её по-настоящему, на это не было ни времени, ни возможности, а собиралась дать ей инструмент для величайшего в её жизни спектакля. А главный инструмент Лукерья всегда носила в себе, её невероятный талант к перевоплощению и её истеричный, заразительный темперамент.
Под самым окном комнаты Лукерьи, укрывшись в мёрзлых, голых кустах, Пелагея собрала в пригоршню рыхлый снег, слепила маленький, твёрдый комок и бросила его в стекло.
Тук. Тук.
Спустя некоторое время в окне, озарённом тусклым светом ночника, показалось бледное, измождённое лицо. Лукерья, увидев её внизу, в снегу, едва не вскрикнула от неожиданности. Пелагея стремительно приложила палец к губам, а затем начала объясняться одними жестами. Это была странная, лихорадочная пантомима: она изображала внезапный приступ, падение, хваталась за горло, показывала на дверь, делала вид, что ломает воображаемую решётку, и снова указывала на себя: «Я тебя вытащу. Сейчас».
Лукерья смотрела, моргая, сначала не понимая, но потом её широкие глаза расширились ещё больше. Она поняла. И сквозь застывшую в них плёнку страха и обиды пробился, дрогнул и вспыхнул знакомый, неубиваемый огонёк азарта, тот самый, что зажигался в них, когда речь заходила о грандиозном, рискованном, драматичном вранье. Она коротко кивнула.
Пелагея отпрыгнула обратно в тень, затаив дыхание. Прошло пять невыносимо долгих минут, и затем из-за окна комнаты Лукерьи раздался душераздирающий, по-настоящему нечеловеческий вопль. За ним другой, пронзительнее и отчаяннее, а потом началось нечто неописуемое: оглушительный стук по стенам и полу, вой, переходящий в истеричные причитания на самых высоких, визгливых нотах:
– Спасите! Караул! У меня вуду-колики! Меня прокляли, чувствую! Всё внутри шевелится и перемещается! А-а-а-а, помогите!
Свет в окнах караульного помещения ярко вспыхнул, послышалась беготня, взволнованные крики, звяканье связки ключей. Весь сонный флигель в одно мгновение превратился в растревоженный, гудящий улей.
Пелагея, прижавшись спиной к холодному камню стены, видела, как к злополучной двери сбегаются люди в ночных халатах и форменных шинелях. Это был её единственный шанс. Пока всё внимание приковано к бушующему «припадку» Лукерьи, а та, она знала наверняка, выдаст такое, что поверит даже самый чёрствый и бывалый скептик, она должна была бежать.
Она бросила последний, быстрый взгляд на теперь ярко освещённое окно, за которым разыгрывался спасительный, отчаянный фарс, мысленно прошептала: «Держись, Луша. И прости», — и рванула прочь, в сторону чёрного, зубчатого силуэта мужского училища, к низкому, приземистому, дымящемуся в ночи зданию котельной, где, как она теперь безоговорочно верила, её уже ждал высокий, нескладный зануда в очках, готовый к самому рискованному и важному эксперименту в их жизни.
Она бежала по хрустящему, колкому снегу, и её «птица», наконец, расправила во всю ширь невидимые крылья для полёта навстречу холодному порядку, который мог стать её спасением или окончательной погибелью, но теперь это был уже их общий путь.
Продолжение следует...