Они явились на рассвете, выбрав время, когда сознание еще цепляется за остатки сна, воля расслаблена, а страхи, напротив, обостряются до слепого ужаса. Этот час был выбран неслучайно он разоружал и заставлял поддаваться панике.
Стук в дверь дортуара прозвучал не так робко, как обычно стучала Марфуша. Это были три отрывистых, громких удара, не терпящих возражений. Ещё до того, как Лукерья, вскочив с постели, успела выдохнуть:
— Кто там?
Дверь открылась.
На пороге стояли двое незнакомцев. Мужчина и женщина в одинаковых серых шинелях с магическими инсигниями на отворотах: скрещённые ключ и жезл. Это пожаловала инспекция. Их лица не выражали ни злобы, ни гнева, они были пусты и безразличны, будто выточены из полированного камня по единому образцу. Женщина была постарше, с тугим пучком волос цвета соломы, она держала под мышкой кожаную папку. Мужчина, был молодой и подтянутый, его цепкий взгляд обводил комнату оценивающим взглядом хирурга, изучающего операционное поле.
— Воспитанницы Ветрова и Звонцова здесь проживают? — голос женщины был ровным, лишённым всяких интонаций.
— Мы… это мы… — пробормотала Лукерья, инстинктивно кутаясь в одеяло, как будто оно могло служить щитом.
— Одевайтесь. Вам надлежит пройти с нами для дачи пояснений. Личные вещи не трогать. — Мужчина шагнул вперёд, и его холодный взгляд методично скользнул по прикроватным тумбочкам, сундучку Лукерьи, безделушкам на полке, будто уже составляя опись будущих улик.
В комнату ворвался холод, исходивший не от распахнутой двери, а от самого их леденящего присутствия. Пелагея молча надела поверх ночной рубашки платье. Пальцы не слушались, пуговицы выскальзывали из дрожащих рук. Лукерья тихо всхлипывала, но звук застревал у неё в горле, подавленный всепоглощающим страхом.
Их провели по пустынным, гулким коридорам в неузнаваемо преобразившийся кабинет для приёма почётных гостей. Сейчас он напоминал допросную: голый стол, два стула по одну сторону, два по другую. Ни цветов, ни картин в золочённых рамах, ни портьер, ни намёка на уют. За столом уже сидела Олимпиада Викторовна Звягинцева. Она была смертельно бледна, её губы едва заметно подрагивали, а пальцы сжимали платок с такой силой, что костяшки побелели. Рядом стояла неподвижная и бесстрастная, как изваяние, Костромина. Она смотрела куда-то в точку над головами инспекторов, но Пелагея чувствовала, всё внимание Авдотьи Семёновны приковано к ним, будто она силилась передать беззвучный, отчаянный приказ: «Молчите. Держитесь».
— Садитесь, — сказала инспектор. Она представилась Варварой Сергеевной Колтовской. Её напарником был Пётр Игнатьевич. А вот церемоний не было.
— Вам предъявляется обвинение в систематическом нарушении статьи 7 Магического кодекса «О сегрегации образовательных потоков», статьи 12 «О запрете несанкционированных магических экспериментов» и ряда внутренних регламентов. Начнём с установления фактов.
И жернова закрутились. Инспектора знали достаточно. Не всё, конечно, но более чем достаточно, чтобы сложилась ужасающая, неопровержимая картина. Они знали про самовольные отлучки в город и это было самое безобидное. Вопросы сыпались на них как град:
Знакомились ли они с кем-то из учеников мужского училища?
Получали или передавали им какие-либо предметы, записки?
Известно ли им о недействующем подземном ходе?
Принимали ли участие в его обследовании? Знакомы ли с торговцем Гаврилычем, он же Гавриил Потапович Митрофанов?
Вопросы сыпались, как удары бича отточенные, методичные, не оставлявшие ни секунды на раздумье. Лукерья сначала пыталась путаться, отрицать, как делала это всегда, но её мгновенно ловили на мельчайших нестыковках:
— Вы утверждаете, были у аптеки? А свидетель Марфа Гавриловна показывает, что вы отсутствовали свыше получаса. Где находились?
Пелагея молчала, до боли стиснув зубы. Она поняла главное: их судьба уже решена где-то там, в кабинетах с высокими потолками. Им были нужны лишь формальные признания, факты для галочки в отчёте. И они получат их, в этом Пелагея не сомневалась.
— На основании полученных сведений, — голос Петра Игнатьевича прозвучал как приговор, — мы вынуждены провести обыск в вашей жилой комнате и учебных местах. С вашего разрешения, Олимпиада Викторовна.
Директриса лишь бессильно кивнула, словно её шею переломила невидимая рука.
То, что последовало дальше, растянулось в бесконечный, унизительный кошмар. Их увели в пустую комнату рядом (не карцер, ещё нет — всего лишь «комната для ожидания»), а сами инспекторы в сопровождении Костроминой и двух безмолвных сторожей отправились в дортуар.
Час, проведённый в голой комнате с голыми стенами, казался вечностью. Лукерья тихо плакала, сжавшись в углу. Пелагея же стояла у окна, не видя ничего за стеклом, её извилины лихорадочно работали, пытаясь найти хоть какую-то лазейку и малейшую надежду.
Когда их снова привели в кабинет, на столе перед инспекторами уже лежали «трофеи». Несколько записок, которые они не успели уничтожить (невинные на первый взгляд, но с двусмысленными намёками). Тетрадь-дневник Лукерьи с аккуратно переписанными отрывками из дневника Елены Преображенской, её нашли в двойном дне сундучка, хитроумный тайник, по итогу оказавшийся бесполезным. И, самое страшное, одна из первых записок от Григория, которую Лукерья, с присущей ей беспечностью, засунула в любимый роман и забыла. Там были слова, которые теперь звучали как обвинительный акт: «…ход завален… легитимен… требуется практическая проверка…»
Рядом лежали и другие «улики»: куриный бог от Гаврилыча, перьевая ручка, проверенная на предмет скрытых магических свойств, пустая бутылка из-под «Слёз Лешего», её Костромина так и не отдала, но и её кабинет подвергся обыску.
— Объясните это, — Варвара Сергеевна положила ладонь на стопку бумаг, и этот простой жест был полон торжества.
В кабинете повисла тяжёлая, давящая тишина. Лукерья, не в силах больше сдерживаться, разрыдалась, уткнувшись мокрым лицом в холодную столешницу. Пелагея, поборов дрожь, подняла взгляд и встретила глаза Костроминой. В них была глубокая, беспросветная усталость и что-то вроде горького, запоздалого сожаления, будто она думала: «Ну вот. Всё-таки дотянулись».
— Отказ от дачи показаний будет расценен как признание вины, — холодно отчеканил Пётр Игнатьевич, и в его ровном тоне впервые прозвучала живая нота: лёгкое, презрительное удовлетворение.
— Я… я ничего не знаю… это всё она… — вдруг выдохнула Лукерья, указывая на Пелагею дрожащим пальцем. — Это она всё придумала! Заставляла меня! Я просто…
— ЛУША! — имя, вырвавшееся у Пелагеи, прозвучало в гробовой тишине кабинета как выстрел. Это был крик не столько гнева, сколько отчаянной боли и разочарования.
Лукерья захлебнулась, уставившись на подругу широкими глазами, в которых читался и леденящий ужас, и жгучий стыд, и немое раскаяние. Но слова уже были сказаны и этого оказалось достаточно.
— Воспитанница Ветрова, — инспекторша перевела на неё свой ледяной взор. — Вы признаёте свою вину в организации нелегального общения с учениками противоположного учебного заведения, в попытке исследования запрещённого объекта и в проведении опасных магических экспериментов?
Пелагея медленно подняла голову, чувствуя, как каждое движение даётся с неимоверным усилием. Она обвела взглядом кабинет: Звягинцева, закрывшая лицо руками; Костромина, ставшая ещё неподвижнее; пустые, безразличные лица инспекторов. Её «птица» в груди бешено билась, требовала вырваться, смести всё вокруг, превратить в лёд и прах. Но она сжала её, задушила в себе. Сейчас сила не спасёт, а погубит окончательно.
— Я признаю, — тихо, но на удивление чётко сказала она, — что мы общались. Что читали старый дневник. Что нашли ход и хотели его расчистить. Всё остальное… «организация», «эксперименты»… это ваши слова. Мы просто… хотели понять.
— «Понять»? — переспросил Пётр Игнатьевич, и в его голосе прозвучала тонкая, язвительная нота. — Понять, что нарушаете закон? Весьма просветительская цель. Решение принимается незамедлительно: воспитанницы Ветрова и Звонцова изолируются до вынесения окончательного вердикта.
Их грубо подняли под локти. Лукерья шла, не поднимая глаз и глядя себе под ноги. Пелагея, переступая порог, обернулась в последний раз. Костромина смотрела ей прямо в глаза. И очень медленно, почти незаметно, кивнула. Будто говорила: «Держись. Это ещё не конец».
Но для их старой, привычной жизни это был конец. Их повели не в сырой подвальный карцер, а в две крошечные каморки на самом верху служебного флигеля, бывшие комнаты для прислуги. Окна, перечёркнутые прочными решётками. Дверь с массивным железным засовом снаружи. Ничего лишнего: жёсткая койка, грубый стол, табурет. Ни книг, ни бумаги, ни иголок, ничего, что могло бы напомнить о свободе.
Дверь захлопнулась за спиной Пелагеи. Звук падающего засова прозвучал оглушительно громко, словно крышка гроба. Пелагея осталась одна в гнетущей тишине, нарушаемой лишь прерывистым собственным дыханием и приглушёнными всхлипами Лукерьи из-за соседней стены.
Она подошла к окну, цепляясь пальцами за холодные прутья решётки. Они были старыми, покрытыми морозными узорами, но прочными. За ними лежал привычный мир: заснеженный сад, тёмный силуэт статуи Екатерины, крыши спящего города, подёрнутые утренней дымкой. Всё то же самое, но теперь между ней и этим миром навсегда легли железные прутья, кирпичные стены и несмываемое клеймо преступницы.
Она опустилась на край жёсткой койки, и внезапная слабость охватила всё её тело. Внутри царила пустота, холодная и беззвучная. Даже её вечно неспокойная «птица» затихла, придавленная невыносимым грузом случившегося. Они проиграли, их поймали с такой легкостью, которая была унизительна. Лукерья предала, сломавшись под давлением. Гаврилыч, наверное, уже даёт свои показания, спасая собственную шкуру. Григорий и Васька, скорее всего, тоже оказались в изоляции. Всё, к чему они шли, всё, что с таким трудом открывали, было перечёркнуто одним росчерком пера. Запечатано как тот самый Разлом сорок восьмого года, о котором они так хотели узнать правду.
Но где-то в глубине этой пустоты, на самом её дне, тлела одна-единственная, упрямая мысль. Мысль, подсказанная последним взглядом Костроминой. Это ещё не конец, не может быть, чтобы это был конец.
Она встала, заставив ноги держать тело, и прислушалась. За дверью царила тишина, часовой, должно быть, стоял внизу у лестницы. Она медленно обошла свою камеру, касаясь рукой холодных стен, проверяя решётку. Побег? Безнадёжное, чистейшее безумие, но сидеть сложа руки и покорно ждать, пока их сошлют в какую-нибудь далёкую магическую колонию, было еще большим безумием. И тут её пальцы, скользнувшие по складкам платья, нащупали… пустоту. Всё, конечно, забрали, но в волосах… Она провела рукой по непослушным, сбившимся в беспорядок прядям. И нашла маленькую, знакомую штучку. Простую железную заколку-невидимку. Ту самую, что в утренней спешке и суматохе машинально воткнула в причёску, когда их вытащили из постели.
Она сжала заколку в кулаке, и острый, холодный кончик упёрся в ладонь, обещая уже не порядок в волосах, а нечто большее: призрачный шанс, отчаянную возможность.
Побег был авантюрой, граничащей с самоубийством. Но у неё теперь была эта заколка. И была одна цель, слабая, как дрожащий огонёк в темноте, но единственная.
Феврония Илларионовна Шелест.
Та, что знала больше всех.
Та, что дала книгу, открывшую им глаза.
Та, чьи мутные глаза видели сквозь стены и время.
Если кто и мог знать потаённый выход из этой идеальной, беспощадной ловушки, так только она.
Стиснув в потных пальцах холодное железо, Пелагея подошла к двери. Она присела на корточки, и её дыхание замерло, когда она начала внимательно изучать замочную скважину.
Продолжение следует...