После потопа в академии воцарилось странное, зыбкое затишье. Официальных наказаний не последовало, потому что во всём обвинили старую трубу. Однако негласное давление ощущалось теперь в каждом взгляде преподавателя, в каждом новом замке на архивной двери, в участившихся ночных обходах. Было ясно: за ними наблюдают. Костромина и Мезенцев, казалось, заключили молчаливое перемирие, но их бдительность стала тоньше и незаметнее, и от этого куда опаснее.
В такой атмосфере даже самое незначительное отклонение от рутины казалось преступлением. Поэтому, когда у Лукерьи внезапно закончились нитки для вышивания особого узора, в их маленьком мире наступила тихая паника. Новое сообщение от Григория лежало нерасшифрованным, не хватало ключевого оттенка. Использовать же казённые запасы было равносильно подписанию собственного приговора.
— Придётся наведаться к Гаврилычу, — решила Лукерья, стиснув зубы. — Только на минутку. Купим нитки и сразу назад. Скажем, что выбираем веретьевское кружево для подарка Олимпиаде Викторовне на именины! У Марфуши сердце дрогнет, она не устоит!
Марфуша действительно не устояла. Мысль о том, что её воспитанницы проявляют такую трогательную заботу о начальстве, растрогала её до слёз:
—Только, ради бога, не задерживайтесь, родные! Город сегодня неспокойный, инспекция шныряет! — Крикнула женщина вдогонку.
Это слово «инспекция» висело в воздухе Веретьевска уже неделю, подобно грозовой туче. Ходили слухи, что из губернского центра прислали ревизоров проверять соблюдение магического законодательства в учебных заведениях. Пока это были лишь разговоры, но от них становилось не по себе.
Рынок «Колдовской» встретил их привычным чадом и гамом, но в привычную суматоху вплеталось новое, едкое напряжение. Торговцы перешёптывались, оглядываясь по сторонам. Даже вечно подвыпивший дед у квасной бочки стоял на удивление трезвый и угрюмый.
Лавка Гаврилыча выглядела так же, как всегда: заставленная всякой всячиной, полумрак, запах ладана и старины. Сам хозяин сидел на своей табуретке, однако сегодня он не предавался медитации. Он нервно перебирал что-то в ящике, а его обычно полуприкрытые глаза были широко раскрыты и бегали по сторонам.
— Гаврилыч, здорово, — бодро, но с лёгкой дрожью в голосе, поздоровалась Лукерья. — Нужны нитки. Шёлковые, вот этих трёх оттенков. Без них никак.
Гаврилыч взглянул на них. В его взгляде не было обычного мутного равнодушия, лишь тревога и немое предупреждение, которое он не решался высказать вслух.
— Нитки… — протянул он сипло. — Шёлковые… да, есть. — Он полез под прилавок, двигаясь медленно и нехотя. Выложил три мотка нужных цветов. — Берите. И постарайтесь уйти побыстрее. На рынке тревожно сегодня… не к добру.
— Что-то случилось? — спросила Пелагея, её внутренний барометр начал показывать бурю.
— Всякое бывает… — Гаврилыч оглянулся, понизив голос до едва слышного шёпота. — Большая чистка, девицы. Инспекция уже в городе. Пока тихо всё делают, под шумок. Рыщут, смотрят, уши к земле прикладывают. Рынок это первое место где ищут контрабанду, запрещённые артефакты… нелегальные каналы связи.
Ледяная рука сжала сердце Пелагеи. Лукерья побледнела.
— Но мы же… мы просто за нитками…
— Я-то знаю, что вы «просто», — резко перебил Гаврилыч, и его лицо исказила гримаса страха и злости. — Но инспекция не знает. Им нужны результаты, чтобы отчитаться. Особенно интересуются такими, независимыми как я.. — Он горько хмыкнул. — Независимыми… Смех да и только! Весь город поделен между бандой Тихона и казённой конторой. А я так, болтаюсь между жерновами.
Он вдруг наклонился ближе, и от него пахнуло потом и перегаром.
— Слушайте сюда и запоминайте. Ваш канал… наш канал… прикрыт. С сегодняшнего дня. Никаких посылок, никаких записок. Вы меня не знаете, я вас не знаю. Поняли?
— Но как же… — начала Лукерья.
— Никак! — прошипел он, и в его голосе прозвучала ярость. — Думаете, я по своей воле? Ко мне уже приходили. Вежливо спросили про «девиц из академии, что частенько наведываются». Спросили, не продаю ли я чего лишнего. Я всё отрицал, но они же не дураки. Теперь за мной следят. Да и за вами, будьте уверены. Один мой чих в вашу сторону… — он выразительно провёл пальцем по горлу.
Выпрямившись, он принял прежний, отстранённый вид и громко, на весь рынок, сказал:
— Так что, барышни? Нитки берёте? Триста рублей. Дорого, но шёлк отменный.
Они молча отсчитали деньги. Руки Лукерьи тряслись, когда Гаврилыч сунул им свёрток, его пальцы на секунду сжали её руку, передавая последнее предупреждение.
— И ещё, — добавил он уже обычным тоном, но вложив в слова особый смысл, — будьте осторожны с тем кружевом, что заказывали. Нынче много подделок. Могут и за подделку привлечь. Особенно если узор… нестандартный. Лучше старые, проверенные узоры использовать. И книги старые… — он посмотрел прямо на Пелагею, — …в библиотеках пылятся. И хорошо делают, что пылятся. Пыль, она ведь не только память стирает, она и следы заметает.
Он отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Девушки вышли из лавки, словно во сне. Шум рынка, крики торговцев, запахи: всё плыло мимо, как в тумане. В ушах гудело лишь одно слово: инспекция.
— Всё, — прошептала Лукерья, когда они свернули в тихий переулок. — Всё кончено. Он нас сдаст или уже сдал. Они всё знают. Про дневник, про ход, про потоп… про каждую вылазку и нарушение устава!
Пелагея шла молча, сжимая свёрток с нитками. Сквозь панику в её голове пробивалась холодная мысль: Гаврилыч не сдал. По крайней мере пока. Он предупредил. И он рисковал, чтобы предупредить, но его страх оказался сильнее, значит угроза реальна.
— Они ищут нелегальные каналы связи между академиями, — проговорила она вслух. — Выходит, тот дневник и ход, уже не просто шалость, которую мы нашли. Это нарушение государственного масштаба. Закон о сегрегации магического образования никто не отменял. А мы…
— Мы его нарушили, — закончила Лукерья, и в её глазах стояли слёзы. — Нас не отчислят, Пелашка. Нас могут отправить в магическую колонию или того хуже. С твоей-то силой… тебя могут объявить опасной рецидивисткой!
Они дошли до академии на автомате. Марфуша, встретив их, что-то расспрашивала про кружево, но они почти не слышали. В дортуаре Лукерья рухнула на кровать, уткнувшись лицом в подушку, Пелагея же стояла у окна.
Вечерние сумерки закрашивали город в синие и фиолетовые тона. В окнах мужского училища, как всегда, горел свет. Где-то там Григорий, наверное, ещё не знал, что их тщательно выстроенная башня из бобов и намёков вот-вот рухнет под тяжестью сапог инспекторов.
Она положила ладонь на холодное стекло. Её внутренняя «птица» замерла, словно зверь, почуявший капкан. Опасность стала иной: безликой, всесокрушающей. Её нельзя было задобрить блёстками или остановить патокой.
— Луша, — тихо сказала Пелагея, не оборачиваясь. — Надо предупредить остальных. Ваську, Григория… всех. И нам нужно уничтожить всё. Записки, бобы: всё, что может стать уликой.
Лукерья подняла заплаканное лицо.
— А как? Гаврилыч сказал что канал закрыт!
— Значит, найдём другой. Или… — Пелагея обернулась, и в её глазах, отражающих последний свет заката, горела знакомая упрямая искра, — …сделаем так, чтобы инспекция нашла не то, что ищет. Но для этого понадобится помощь, но не снизу, а сверху.
— Костромина? — с надеждой выдохнула Лукерья.
— И Мезенцев, — кивнула Пелагея. — Они нас прикрыли однажды. Сделают ли это снова, когда на кону будут их собственные кресла?
Ответа на этот вопрос пока не было.
В тот вечер они сожгли в камине все расшифрованные записки и черновики. Бобы рассыпали по снегу в саду, пусть склюют воробьи. Дневник Елены Преображенской пока оставался в относительной безопасности у Шелест, но и это не было гарантией.
После отбоя Пелагея долго смотрела в потолок. Впереди ждала не просто неизвестность, а томительное ожидание. Ожидание стука в дверь, появления чужих людей в строгих мундирах, которые зададут вопросы, на которые нет безопасных ответов.
Эта часть их истории завершалась не победным аккордом, а зловещей тишиной перед бурей. И в этой тишине чудился лишь далёкий, леденящий душу скрип сапог по мёрзлой земле. Скрип, который неумолимо приближался.
Продолжение следует...