Встретиться после скандала на Коловрате было, конечно, безумием. Но именно поэтому они и встретились. Запрет, словно пряная корица, только усилил вкус авантюры, а любопытство и странное чувство общности превратили безумие в единственно логичный исход.
Местом сбора выбрали старую, полуразрушенную ледовую пристань на реке, ровно на нейтральной полосе между их академическими крепостями. Крыша пристани давно сгнила и провалилась, но толстые, поросшие ледяным узором стены ещё стояли, образуя скрытую от ветра и любопытных глаз пещеру. В её центре, на островке из разложенных на досках полушубков, трещал и искрился костёр из сушняка, «арендованного» Васькой из училищного дровяного сарая.
Компания собралась, что называется, расширенным составом. К обществу Пелагеи, Лукерьи, Григория и Васьки примкнули двое парней с мужской стороны: молчаливый и кряжистый Степан, и вертлявый Фимка, чьи глаза бегали быстрее, чем он сам. С женской стороны к ним присоединилась тихая, круглолицая Анечка, которая, как неожиданно выяснилось, виртуозно управлялась с перегонным кубом и могла дистиллировать самогон хоть из свёклы, хоть из картофельных очистков. Она-то и принесла главное «угощение»: мутноватую, дурманяще пахнущую брагой жидкость в приземистом глиняном кувшине.
— Поднимем же за нашу подземную дипломатию! — с пафосом провозгласил Васька, высоко вздымая помятую жестяную кружку. — И чтобы наши многоуважаемые директора получили апоплексический удар одновременно, если что-то проведают про наш альянс! Было бы и красиво, и символично!
После такого тоста все дружно выпили напиток и поставили кружки с глухим стуком. Напиток оказался куда грубее и приземлённее «Слёз Лешего», он обжигал горло, оставляя после себя теплое, тяжелое пятно в желудке и странную уверенность в собственной гениальности. Что, конечно же, мгновенно развязало языки.
Говорили обо всём на свете: о нелепых правилах, о преподавателях, чья тупость иногда достигала космических масштабов, об абсурдности всей этой затеи с изоляцией. Григорий, сидевший напротив Пелагеи так, что в его очках отражались миниатюрные костры, неожиданно вернул разговор в научное русло.
— Книга. «О сониациях и резонансах энергетических». Вы её держали в руках. Каким образом она к вам попала?
— Шелест «случайно» попросила её донести на ремонт переплёта, — ответила Пелагея, чувствуя, как щёки горят не только от жара пламени. — Там на полях были пометки. Про инцидент сорок восьмого года.
— Я знаю. Сверял данные с техническими отчётами из нашего, с позволения сказать, секретного архива. Цифры сходятся. Разлом не был катастрофой в чистом виде. Скорее, это был… незавершённый процесс. Вроде недозастывшей эпоксидной смолы. Его не ликвидировали, его просто заморозили.
— А Леший говорил — договариваться, — выпалила Пелагея, и все взгляды разом устремились на неё. — С магией места. А вы говорите — «процесс». Значит, его можно… завершить?
— Теоретически, — Григорий снял очки, тщательно протёр их платком, без оправы и стёкол лицо его показалось моложе и менее защищённым. — Но для этого необходимы два условия. Во-первых, источник нестабильности, чтобы вновь возбудить спящую систему. А во-вторых, контролирующий импульс высочайшей точности, чтобы направить высвобождаемую энергию в новое, устойчивое русло. Это как… пытаться завести старый, намертво заклиненный механизм. Нужен и грубый рывок, и идеальная смазка.
— Рывок — это я, — сказала Пелагея. Её голос прозвучал тише, но всё же перекрывая треск поленьев.
— А смазка — это я, — кивнул Григорий. И впервые за весь вечер, да, пожалуй, и за всё время их странного знакомства, в уголках его губ дрогнуло нечто, очень похожее на вызов. Не высокомерие, а именно вызов — ей, себе, всей этой невозможной ситуации.
— Ой, будет вам, академики, формулы строить! — влез Васька, щедро наполняя всем кружки. — Лучше скажите про ход! Он ведь есть! И он, как мы выяснили, завален. Каковы дальнейшие инструкции?
— Расчищать, — просто произнёс Степан, впервые открыв рот. Его руки, лежавшие на коленях, и вправду напоминали лопаты. — Инструмент есть. Ломы, совковые лопаты. Всё это можно из сарая временно прикарманить.
— А землю куда девать? — резонно, уже рисуя в воображении внушительные курганы выкопанной глины посреди парадного партера, спросила Лукерья.
— Под лёд, — пожал плечами Фимка, словно речь шла о выносе ведра мусора. — Весной половодье унесёт. Никто и не поймёт.
Идея, изначально пахнущая откровенным бредом, под воздействием самогона, ночного холода и всеобщего приподнятого настроения начала казаться не просто выполнимой, а гениальной в своей простоте. Они же не просто так копают! Они проводят научный эксперимент, восстанавливают историческую справедливость и, конечно, прокладывают тайный путь для будущих, более масштабных вечеринок. Три в одном.
— А если… если нас поймают? — пискнула Анечка, съёживаясь.
— Значит, будем копать тише, — с философским видом изрёк Васька. — И праздновать успех тоже по возможности бесшумно. Всё в рамках строжайшей конспирации.
Решение было принято единогласно. Более того, действовать решили той же ночью, пока весь мир спит, а стража, если и не дремлет, то уж точно не ждёт подвоха со стороны подземелий. Азарт и пьянящее чувство вседозволенности окончательно добили последние остатки осторожности.
К глухой полуночи они, уже изрядно подогретые, но стараясь идти как тени, крались к заднему фасаду женской академии. Инструменты (две лопаты и увесистый лом) нёс, конечно, Степан. Остальные же несли в себе гремучую смесь отваги и глупости в примерно равной пропорции.
У подножия уже знакомой, заиндевевшей статуи Пелагея нажала на скрытый камень. Чёрный провал зиял в снегу, и из него пахнуло запахом спёртой сырости, плесени и пыли, который на миг отрезвил даже Ваську.
— Ну что, кто первый в преисподнюю? — прошипел он, потирая руки.
— Я, — сказала Пелагея. Она чиркнула спичкой, зажгла фонарь и первой шагнула в мрак, на скользкие, осыпающиеся земляные ступени.
Подземелье оказалось низким, тесным и душным. Свод, сложенный из пористого старого кирпича, местами просел и был подпёрт почерневшими, трухлявыми балками. Воздух стоял неподвижный и тяжёлый. Впереди, в прыгающем круге света фонаря, зияла груда обломков.
— Вот он, объект, — выдохнул Григорий, протиснувшись следом. Он с профессиональным, инженерным интересом осмотрел свод, постучал костяшками пальцев по кладке. — Конструкция в аварийном состоянии. Работать нужно крайне осторожно, с обязательным укреплением свода.
— Какие там укрепления! — фыркнул Васька, уже занося лом. — Ребята, в атаку! Кто не копает, тот мешает!
Первый удар лома по завалу прозвучал в гробовой тишине подземелья с оглушительным грохотом. Все вздрогнули и замерли, но энтузиазм, подпитанный самогоном, не угас. Работа закипела. Степан и Васька вгрызались в глину и кирпич, Лукерья и Анечка уносили обломки в мешках к выходу, чтобы потом бесшумно вывалить в чёрную прорубь. Фимка, съёжившись, дрожал на шухере у статуи. Пелагея и Григорий же освещали поле боя и водили ладонями по холодным стенам, будто пытаясь нащупать шрамы, оставленные тем самым, давним Разломом.
Прошло, может, полчаса. Они пробили небольшую, но обнадёживающую брешь. За ней открылся ещё один отрезок хода, менее пострадавший. Успех вскружил головы.
— Ещё немного, и мы прорвёмся! — воскликнул Васька, уже забыв о конспирации.
И в этот самый момент Степан, размахнувшись для мощного удара, угодил ломом не в груду мусора, а в одну из старых, трухлявых опорных балок, подпиравших свод.
Раздался сухой и громкий треск. Сверху посыпалась земля, а затем град мелких камней.
— Назад! — рявкнул Григорий, но было уже поздно.
Балка, с глубоким, предсмертным стоном, переломилась пополам. За ней, как костяшки домино, поползли другие. Свод впереди них начал плыть. И из внезапно разверзшихся трещин между кирпичами хлынула вода. Сначала это были струйки. Затем мутные, яростные потоки, сметающие всё на своём пути.
— Это водоносный слой! — крикнул Григорий, хватая Пелагею за рукав и резко дёргая её назад. — Свод обрушился прямо в него! Всем на выход, немедленно!
Началась паника. Все бросились к спасительному прямоугольнику лазейки, спотыкаясь, падая в набирающей уровень ледяной воде. Фимка, услышав грохот и крики, в ужасе отпрыгнул от постамента, как ошпаренный. Васька вылетел из дыры, словно пробка из шампанского, таща за собой всхлипывающую Анечку. Степан, пропуская всех, выскочил последним, когда из пролома уже бил грязный, непрерывный фонтан, заливая снег и растекаясь широкой лужей к самым стенам академии.
Они стояли, тяжело дыша, мокрые, перемазанные глиной, в полном ступоре. Из разверзнутой земли бил поток, несущийся прямиком к фундаменту спального крыла.
— Всё, — прошептала Лукерья, глядя, как вода подступает к цоколю. — Всё кончено. Нас повесят. Причём в самом буквальном смысле. За организацию локального потопа.
— Надо… надо же что-то делать! — завопил Васька, мечась на месте.
— Что именно? — ледяным, спокойным тоном спросил Григорий, отжимая полы своего промокшего насквозь мундира. — Призвать магию, чтобы вода обратилась вспять? У меня, извините, на подобные фокусы лицензии не имеется.
И тут они услышали быстрые и тяжелые шаги, не сулящие ничего хорошего. А после раздался низкий, хриплый голос, от которого кровь мгновенно застыла в жилах:
— А ну-ка, стоять! Ни с места!
Из-за угла, в сизом свете луны, выбивающемся из-за облаков, появилась сгорбленная фигура с фонарём в руке. К нарушителям спокойствия шёл Ерофей Данилыч Мезенцев. Лицо его было скрыто тенью, но по жёсткой, собранной походке было ясно: он не спал, он дежурил. Или, что более вероятно, охотился. И вот добыча.
Он медленно подошёл, направлял луч фонаря на их перепачканные, искажённые страхом лица, на фонтанирующую из земли воду, на валяющиеся в снегу лопаты, словно изучая картину современного искусства.
— Вот они, голубчики, — произнёс он без тени удивления. — Полный комплект. Не просто нарушители режима. Созидатели стихийных бедствий в одном отдельно взятом подвале. Надо признать, работаете красиво, товарищи студенты.
Он медленно обвёл всех присутствующих взглядом, остановившись на Пелагее и Григории.
— И главные теоретики, как на подбор, тут как тут. Ну что, Ветрова, Орлов? Разлом исследовали? Или решили новый устроить, посовременнее и похлеще?
Ответа не последовало. Друзья стояли в ожидании неминуемого и громкого краха.
Мезенцев глубоко вздохнул:
— Ладно. Разбор полётов потом. Сейчас эту х.р.е.н.о.в.и.н.у нужно заткнуть, пока она не затопила подвалы с архивом и учебными болванчиками, за которые я, между прочим, отчитываюсь. Вы, — ткнул он пальцем в Степана и Ваську, — бегом к нашему сараю! Тащите мешки с песком, доски, брезент — всё, что найдёте! Живо! Вы, — кивнул девушкам, — заткните рты, а то на крик сбежится вся ночная стража, и тогда нам всем точно крышка. А вы двое, — его острый как шило взгляд, вонзился в Пелагею и Григория, — со мной. Будем решать, как эту воду остановить магически, раз уж вы такие специалисты по незапланированным фонтанам.
Пока ошеломлённая группа бросилась выполнять отданные приказы, Мезенцев подошёл к потоку, изучающе направив в него свет фонаря.
— Ну что, гении? Ваша теория готова к полевым испытаниям? Потому что сейчас либо мы это остановим, либо у вас всех случится конец карьеры. И мне, пожалуй, за соучастие тоже грозит увольнение. Так что давайте-ка шевелите извилинами.
Пелагея и Григорий переглянулись. В его глазах был тот же холодный расчёт, что и в зале во время щита. «Птица» в её груди сперва сжавшаяся от ужаса, теперь встрепенулась, почуяв вызов.
Веселье кончилось. Начиналась операция по спасению. От которой зависело теперь абсолютно всё.
Продолжение следует...