Работа по ликвидации потопа под холодным и оценивающим взглядом Мезенцева напоминала экзамен, который принимали в самом аду. Он не помогал, а только командовал, отдавая короткие, не терпящие возражений приказы. Казалось, его взвод попал не в подвал, а в самую гущу магического наводнения.
— Песок сюда, запереть основной поток! Доски под свод, чтобы к утру нам всем на головы не рухнуло! Ветрова, не пяль глаза, чувствуй воду, не дай ей подмыть остатки опор! Орлов, рассчитывай точки напряжения, и чтобы твои «заплатки» хоть до рассвета продержались!
Пелагея, мокрая до нитки и дрожащая от холода и адреналина, пыталась сделать невозможное. Она не чувствовала воду, но ощущала стремительный, неуправляемый хаос. Её собственная сила, эта вечно бунтующая «птица», инстинктивно потянулась не затыкать брешь, а перенаправить поток, она не стала возводить барьер. Вместо этого она мысленно протолкнула сгусток энергии в сырую землю рядом с бьющей струёй, заставляя грунт уплотняться, а старые камни сдвигаться на сантиметр, создавая новый, едва заметный уклон. Вода, фыркнув, потекла в сторону не к фундаменту, а в давно забытую дренажную канаву, забитую прошлогодними листьями и льдом.
Сработало.
Неидеально, коряво, но главный поток отклонился. Григорий, стоя по колено в ледяной жиже, щелчками пальцев посылал в трещащий свод крошечные, выверенные импульсы, сшивая трещины грубыми, но цепкими энергетическими заплатками. Это была не магия созидания, а магия аварийного ремонта: на коленке, из подручных средств, лишь бы продержаться до утра.
Васька и Степан, обливаясь потом, утрамбовывали мешки с песком. Лукерья и Анечка, забыв про слёзы, таскали всё, что могло хоть как-то послужить подпоркой. Фимка же метался по периметру, заметая следы их недавнего и такого эпичного присутствия.
Они работали под мрачный аккомпонемент сдержанных ругательств Мезенцева и настойчивое шипение воды. Сорок минут или целый век: время потеряло всякий смысл. Когда поток наконец превратился в смирную, управляемую струйку, а свод перестал сыпать осколками кирпича, Мезенцев выпрямился и вытер лицо грязным, мокрым рукавом.
— Ладно. Теперь слушайте все, и чтобы это врезалось в подкорку вашего маленького мозга. — Его голос, хриплый от напряжения, звучал с леденящей злостью. — Вы ничего не видели, ничего не слышали. Вы спали, или зубрили, или молились, мне всё равно. Вы понятия не имеете, откуда здесь вода. Я, совершая ночной патруль, обнаружил аварию. Старая труба водостока лопнула от мороза. Всё. Кто ляпнет хоть слово сверх этого, тому я лично продемонстрирую, как лопается не только чугун, но и человеческие черепа. Всем ясно?
Виновники потопа закивали, как мокрые, перепуганные котята. Даже Григорий, всегда такой принципиальный, молча кивнул, прекрасно осознавая бездну, над которой они только что повисли.
— А теперь марш по своим норам. Только тихо и разными дорогами. Орлов, веди свою ораву. И чтобы к утру все были сухими и от вас не пахло болотным духом. Марш!
Студентам не нужно дало повторять дважды. Они мгновенно разбежались, растворяясь в предрассветном мраке. Пелагея с Лукерьей, цепляясь друг за друга, просочились в своё крыло через «дыру отчаяния», которая теперь казалась охраняемой не только досками, но и призраками всех их прошлых и грядущих безрассудств.
*****
Утром, ещё до первого звонка, по академии пополз шепоток. В подвале старого крыла потоп! Повсюду вода и грязь! К счастью, ни люди, ни стратегические запасы учебных пособий не пострадали. Героический преподаватель Мезенцев, совершая плановый обход, обнаружил и ликвидировал аварию. Виной всему была труба. Всего лишь старая труба.
На официальном разборе полётов в кабинете Звягинцевой, куда пригласили завхоза и, разумеется, Костромину, Мезенцев отдавал рапорт. Он стоял в том же мокром, забрызганном глиной и илом мундире, он специально не сменил его для пущей убедительности, и говорил сухо, по-военному чётко.
— …так точно. Труба коллектора, ответвление от ливнёвки. Металл, судя по всему, довоенный. Коррозия плюс давление намерзшего льда. Прорвало. Ученики и близко не при делах. Повезло, что хлынуло не в жилое крыло.
Олимпиада Викторовна ахала и крестилась. Завхоз чесал затылок, пытаясь вспомнить, числится ли у него на балансе эта злосчастная труба или нет. Костромина же молчала. Она смотрела то на Мезенцева, то на грязь на его сапогах, смешанную с речным илом и древесной трухой от старых подпорок. Её острый взгляд видел всё.
Когда формальности были соблюдены и директриса удалилась, чтобы составить прошение на выделение средств для нового коллектора, Костромина задержалась в кабинете.
— Старая труба, говорите, Ерофей Данилыч? — спросила она, подходя к окну и глядя на заснеженный партер.
— Именно так, Авдотья Семёновна. Случается.
— Как странно. А мне сдаётся, что коллектор в том крыле чугунный, трёхдюймовый. Чтобы он лопнул, по нему должен был проехаться, как минимум, бронепоезд. Или же кто-то с особым усердием долбил по своду прямо над ним. Скажем, ломом.
Мезенцев не смутился. Он достал из кармана кисет и начал с невозмутимым видом скручивать цигарку.
— Всё на свете ветшает, Авдотья Семёновна. Даже чугун. Мороз, время… сильнее любой брони. Всё имеет свой предел.
— Ветшает, — согласилась она, обернувшись к нему. — Или кто-то пытается проложить новый путь, пользуясь грубыми инструментами. Рискуя при этом затопить не только подвал.
Они посмотрели друг на друга: строгая, выточенная изо льда заведующая воспитательной частью и поседевший в окопах практик. Между ними повисло невысказанное, но абсолютно ясное понимание.
— Эти двое, — наконец сказал Мезенцев, прикуривая. — Ветрова и Орлов. Они и есть та самая новая система трубопроводов. Только пока что сырые, непродуманные, стыки текут. С одной стороны идёт давление, которое рвёт всё старое. С другой давит потенциал, который мог бы и свет дать, и тепло, если его правильно направить. А ваши методы, извините за прямоту, это как латать эту новую систему старыми заплатками. На время поможет. А потом случится бум.
— А ваши методы? — парировала Костромина, и в её голосе прозвучала усталая ирония. — Дать им в руки ломы и махнуть рукой в сторону подземелья?
— Мои методы дать им увидеть и почувствовать последствия. Они эту ночь, кажется, прочувствовали сполна. Но они же увидели и другое. Что её стихия и его расчёт могут работать вместе. Вода отведена, свод держится. Это, простите мне мой цинизм, куда ценнее всей их теории о межучрежденческом взаимодействии.
Костромина молчала, её пальцы слегка постукивали по подоконнику. Потом она кивнула, будто ставя в уме какую-то окончательную точку.
— Вы их прикрыли. Зачем?
Мезенцев выдохнул струйку дыма, глядя в окно на чёрную промоину среди белого снега, шрам от ночного «фонтана».
— Потому что я в их годы был таким же ослом. Только махал не ломом, а боевыми заклятьями. И платили за мои ошибки другие. А тут… тут пока подвал залило. И есть призрачный шанс, что если сложить их энергию, пойдёт она не на разруху, а на что-то стоящее. Пусть даже ценой потопов и головной боли. Да и, — он бросил на неё быстрый, почти шутливый взгляд, — кого бы я потом стращал на занятиях, если бы таких отчаянных голов выгнали? Остались бы одни зубрилы, я ж засохну с тоски.
В уголке сжатых губ Костроминой дрогнула та самая, редкая, почти неуловимая судорога, подобие улыбки.
— Что ж. Будем считать, труба лопнула. И точка. Но, Ерофей Данилыч… — её голос опустился до шёпота,, — …если они снова возьмутся за ломы, и случится нечто большее, чем локальный потоп… следующая «труба», что лопнет, будет проложена уже не в подвале. Она пройдёт прямиком по их судьбам. И мы их не спасём. Я не смогу.
— Понял, — коротко кивнул Мезенцев, туша окурок о грубую подошву. — Значит, нужно сделать так, чтобы они взялись не за ломы. А за головы. И, возможно… за те самые старые чертежи, что пылятся в архивах. Но уже легально.
Он вышел, оставив Костромину одну в опустевшем кабинете. Она долго стояла у окна и видела, как вдали, у здания мужского училища, мужская фигура пересекает двор. Видела, как на партере копошатся рабочие, засыпая промоину песком и щебнем. И видела, как из женского корпуса выходят две знакомые фигурки в тёмно-синих платьицах, Пелагея и Лукерья. Шли они, опустив головы, но не согнув спины. Напуганные, но не сломленные.
Она вздохнула. В этом вздохе смешались усталость, тревога и странная, смутная надежда. Мезенцев, при всей своей грубости, был прав, заплатками систему не починить. Нужно было менять сам подход. Или, на худой конец, найти для этих двух аварийных участков такое применение, чтобы они перестали угрожать фундаменту и начали, как ни парадоксально, его укреплять.
А для этого, как она теперь отчётливо понимала, ей и этому ершистому Ерофею Данилычу, этим двум видавшим виды «трубам», придётся наладить свою собственную, тихую дипломатию без бумаг. Ради спасения юных, неукротимых и опасно одарённых душ.
Продолжение следует...