Праздник Зимнего Коловрата был главным, помпезным и совершенно неискренним событием, где две академии, женская и мужская, демонстрировали не столько сотрудничество, сколько вежливую, отточенную веками холодную войну под маской традиции. В большом, казённом актовом зале мужского училища, более подходящем для военных парадов, чем для празднеств, собрались все: от робких первокурсниц до опытных преподавателей при полном параде. Зал гудел от сдержанных разговоров, бряцания шпор, шелеста шёлковых юбок и едкого запаха нафталина, извлечённого из парадных мундиров.
Пелагея в своей праздничной форме (корсет сегодня был особенно беспощаден, впиваясь в рёбра китовыми усами) чувствовала себя букашкой, приколотой к бархатной подушке для всеобщего внимания. Со стен неодобрительно смотрели портреты великих магов-полководцев с пышными усами и орденами. Напротив, ровными рядами сидели кадеты в тёмно-зелёных, строгих мундирах. Она сразу заметила Григория, он сидел с невозмутимым видом, поправляя очки, а после и Ваську, который ёрзал на стуле и строил гримасы, стараясь перекинуться взглядами с Лукерьей, сидевшей в строю ведьм с выражением светской львицы, томно страдающей от скуки.
Церемония была невыносимо долгой, речи директоров вгоняли в тоску. Олимпиада Викторовна, подготовила слезливо-патриотический текст, с акцентами на добродетель и чистоту помыслов; речь директора мужского училища, сухопарочного генерала Крутоверхова, была сухой и грозной. Затем была демонстрация «достижений», напоминавшая цирковое представление для очень скучной аудитории. Девушки показывали изящные, но абсолютно бесполезные фокусы: заставляли цвести ледяные, хрупкие узоры на окнах, вызывали иллюзии блёклого северного сияния под потолком. Юноши делали строевые магические перестроения; синхронные залпы энергетических шаров в мишени и коллективное поддержание щита над залом (демонстрация защиты, конечно же, от несуществующего врага).
А потом настало время «силового противостояния», самого ожидаемого и в тоже время нелепого, театрального элемента программы. По одному представителю от каждой стороны должны были выйти на специально огороженное магическое поле и продемонстрировать «мощь и контроль», условно атакуя и защищаясь. Условно, потому что прямого контакта и реального боя, естественно, не допускали. Это был красивый, предсказуемый, мёртвый балет.
От мужской стороны вышел рослый, статный кадет с чеканным профилем, явно лучший ученик, эталон безупречной дисциплины. От женской академии вызвали Пелагею.
Когда её имя прозвучало под высокими сводами зала, она на секунду остолбенела. Это была ловушка или проверка на прочность. Костромина, сидевшая среди преподавателей, метнула на неё острый, как шпилька, взгляд, в котором читалось предупреждение: «Соблюдай приличия, не опозорь нас окончательно». Мезенцев, находившийся сбоку от основной массы, в качестве почётного гостя, лишь слегка прищурился, будто приготовился смотреть интересный эксперимент.
Пелагея вышла на поле, ощущая на себе тяжесть сотен любопытных и насмешливых взглядов. Противник по имени Арсений, кивнул ей с вежливым пренебрежением. Он начал бой. Его атаки были безупречны, как гравюры в учебнике: яркие, скульптурно отточенные энергетические копья, которые летели по строго рассчитанным, безопасным траекториям и разбивались о его же собственный, выставленный для красоты, парадный щит. Всё было безопасно и скучно до зевоты.
После пришла очередь Пелагеи. Нужно было ответить чем-то равноценным, таким же красивым и пустым. Но внутри неё всё закипало от взглядов, от всеобщей фальши, от давления корсета и осознания, что она «проблемная ученица» на показухе. Её «птица», до сих пор настороженная после леса, почуяв неискренность и всеобщее напряжение, встрепенулась, расправила перья. Она не хотела красивых, безопасных залпов, она чувствовала вызов. Пусть и условный, но вызов.
Она подняла руки, пытаясь механически воспроизвести что-то из уроков Мезенцева. Но вместо чёткого щита или копий из неё вырвалось нечто иное: широкий, тёмный волновой импульс. Не атака, а скорее, порыв ветра. Он был грубым, неотёсанным, лишённым изящества, но невероятно плотным и мощным.
Предсказуемый сценарий рухнул в одно мгновение. Импульс, вместо того чтобы красиво разбиться о щит Арсения, оглушил его, ударил по сознанию. Кадет потерял концентрацию и сбился с ритма. Его безупречный щит дрогнул, замигал,а импульс Пелагеи, не встретив должного сопротивления, рикошетом рванул в сторону, к самому краю поля, где, поблёскивая орденами, сидели почётные гости.
Раздались крики, кто-то вскочил. Директриса Звягинцева вскрикнула и уронила веер. Генерал Крутоверхов нахмурился, как предгрозовая туча.
Но это было только начало. Опозоренный и раздражённый Арсений, нарушив все условности и устав, решил «поставить наглую девчонку на место». Он послал по-настоящему жёсткий, сконцентрированный, боевой энергоснаряд. Не в её щит (которого у неё не было в привычном, академическом понимании), а прямо в неё. В центр груди.
Пелагея увидела сгусток сжатого, белого света, летящий в свою грудь. Паника, гнев и бессилие смешались в один клубок. Она не смогла создать кокон, как учил Мезенцев. Её сила, спровоцированная животным страхом и чистейшей яростью, взорвалась вокруг неё хаотичным, неконтролируемым, слепым вихрем. Он был бушующей стихией. Бурей, которая сметёт и этот снаряд, и, возможно, ползала, и всё это глупое представление.
Всё случилось за долю секунды. Снаряд Арсения врезался в бурлящий, тёмный хаос вокруг Пелагеи. Послышался треск. Энергии смешались в безумный клубок, который завис на мгновение, пульсируя, а потом рванул во все стороны грозовой волной, грозя снести, как щепки, первые ряды зрителей.
В зале началась паника, кто-то закричал: «Поберегись!»
И тогда случилось то, чего не предвидел никто. Никто, кроме, быть может, одного человека.
С мужской стороны, из ряда кадетов вскочила фигура в очках. Он не кричал, не произносил длинных, пафосных заклинаний. Он просто, одним резким, отточенным движением руки, словно отбрасывая невидимую завесу, выбросил перед Пелагеей и летящим в зал сгустком смерти щит.
Это была сложная, многослойная, почти ювелирная структура, напоминавшая пчелиные соты. Она возникла в воздухе с тихим звоном и приняла на себя весь удар.
Эффект был… растворяющим. Хаотичная энергия Пелагеи и жёсткий снаряд Арсения, ударив в решётку щита, не взорвались, а словно растворились, рассеялись на миллионы безвредных, искрящихся частиц, которые с шипением погасли в воздухе, как вода на раскалённой сковороде.
Наступила тишина. В зале стоял лишь лёгкий запах озона и всеобщее остолбенение.
Пелагея стояла, тяжело дыша, сердце колотилось где-то в висках. Она смотрела на Григория, который, опустив руку, всё ещё стоял между ней и залом, как живой барьер. Его щит медленно таял в воздухе, оставляя после себя лишь лёгкое, золотистое мерцание.
Потом голова разорвали тишину в клочья.
— КАКОЙ ПОЗОР! — взвизгнула, сорвавшись в фальцет, директриса Звягинцева.
— КАК ТЫ ПОСМЕЛ, КАДЕТ! — прогремел, багровея, генерал Крутоверхов. — КТО РАЗРЕШИЛ ВМЕШАТЬСЯ?!
— Ах ты, господи, всё пропало… — простонала где-то в толпе Лукерья.
Костромина сидела, закрыв глаза, будто молясь о землетрясении. Мезенцев же, напротив, смотрел на Григория, а потом на Пелагею, и в его глазах, обычно пустых, читалось не осуждение, а… расчётливый интерес. Как будто он только что увидел подтверждение какой-то своей теории о синергии хаоса и порядка.
Григорий, не обращая внимания на истеричный крик директора, медленно обернулся. Он посмотрел не на начальство, не на зал. Он посмотрел на Пелагею. В его взгляде не было ни упрёка, ни страха, ни даже укора:
— Я же говорил, — произнёс он так тихо, что слышала, казалось, только она, — неконтролируемый выброс. Но… потенциал колоссальный. Только направлять надо. Не в зал, а в цель.
И тут на них обрушилась настоящая буря. Директора, перебивая друг друга, багровея и жестикулируя, требовали объяснений и расправы. Взбешённый Арсений пытался что-то говорить о «нечестной игре». Преподаватели с обеих сторон вскочили, начался хаос.
Пелагею, бледную как смерть, и Григория, сохранявшего ледяное спокойствие, вывели с поля под бешеные взгляды. Мимо них пронеслись, как шрапнель, обрывки фраз:
— …нарушение всех протоколов и уставов!
— …угроза жизни участников и зрителей! Безобразие!
— …этот щит… такая точность, такая сила… у студента! Откуда?!
— …Ветрову немедленно отчислить! А этого выскочку под арест!
Их пути резко развели. Пелагею отвели в сторону её свиты, под рыдания директрисы и мрачный, непроницаемый взгляд Костроминой, в котором читалось: «Я предупреждала». Григория под бешеный взор его начальства.
В последний момент их взгляды встретились через всю ширину зала, полного шума и ярости. И в этом мимолётном взгляде было всё: шок, ярость, непонимание, стыд. Но было и нечто другое. Тихое, обоюдное, невербальное признание. Он увидел силу, которую не может контролировать даже её хозяйка. Она увидела контроль, который может усмирить, направить, спасти даже от неё самой. И между ними, в воздухе, ещё висели невидимые остатки его идеального щита и её хаотичной бури: две абсолютно разные, но теперь навсегда связанные в одном акте спасения и магического скандала.
Праздник Зимнего Коловрата был безнадёжно, испорчен. Но в этом хаосе, криках и всеобщем позоре родилось нечто новое. Неприязнь между академиями достигла точки кипения, перейдя в стадию открытой вражды. И двое студентов, вопреки всем правилам, приличиям и уставам, только что публично, на глазах у всех, доказали, что их магии, какими бы разными и несовместимыми они ни были, могут говорить на одном языке. Языке немого спасения или грядущего разрушения всех установленных порядков. Это ещё предстояло выяснить. Но семя было брошено в почву оно уже начинало прорастать.
Продолжение следует...