Аннотация: Анна, позывной «Ива», — медсестра, работающая на передовой. Ее стройное тело скрыто под тяжелой разгрузочной системой, а длинные русые волосы выбиваются из-под каски. Они путаются в пыли и грязи, но она продолжает спасать людей, несмотря на риск. У нее мало опыта в обращении с оружием, но ее храбрость и самоотверженность делают ее незаменимой на фронте.
Она не слышала первого взрыва. Вернее, слышала, но ухом, залитым кровью, сквозь вату в голове. Звук пришёл приглушённым, будто хлопнули дверью в соседней комнате огромной пустой квартиры. Аня тряхнула головой, отчего мир на секунду поплыл, и рванула дальше, пригибаясь к земле, которая противно чавкала под коленями от впитанной влаги и ещё чего-то, о чём лучше не думать.
Позывной у неё «Ива». И правда, гибкая, высокая, худощавая, с длинными русыми волосами, вечно выбивающимися из-под каски и спутавшимися в колтуны. Только в руках у неё не плакучий прут, а медицинская укладка, а за спиной — автомат, которым она, честно говоря, почти не умела пользоваться. Не для того её сюда посылали.
До «трёхсотого» оставалось метров тридцать. Лесополоса горела, стрекотня стояла адская, свои где-то справа орали матом, перекрывая гул дронов. Он лежал за поваленным деревом, неестественно подвернув ногу и уткнувшись лицом в пожухлую прошлогоднюю траву. На спине его тёмно-зелёной формы расплывалось мокрое, всё ещё растущее пятно.
— Эй! — крикнула она, подлетев, и тут же осеклась. Глупо спрашивать «живой?». Он хрипел. Свистел каждым вздохом. Пневмоторакс, открытый, — мелькнуло в голове привычно, как табличка на калькуляторе.
Аня упала рядом на колени, не чувствуя, как острый сучок впивается в ногу. Земля пахла гарью, порохом и сырой глиной. Она скинула лямку, рванула герму, пальцы, перепачканные в грязи и чужой крови (с прошлого рейса), нащупали лейкопластырь.
— Потерпи, милый, потерпи, — зашептала она, переворачивая его на спину. Лицо парня, совсем молодого, с редким пушком на подбородке, было белым, как та самая глина. Глаза закатились, но ресницы дрожали. — Слышишь меня? Я Ивка, из третьего взвода. Сейчас заклеим тебя, и домой поедем.
Аня говорила и говорила. Это важнее жгута, важнее пластыря. Слова, глупые, ласковые, какие говорят детям или больным животным, лились сами. Она заклеивала рану на спине, чувствуя, как кровь, тёплая и скользкая, заливает пальцы.
Слева опять очередь. Пули щёлкали по веткам, срезая листву, которая медленно, как во сне, падала им на головы.
— Глупости, — сказала она парню, который застонал и попытался открыть глаза. — Это дятел. Весна же. Слышишь, как стучит?
Он не слышал, но вцепился слабой рукой в её рукав.
Самое страшное началось потом, когда нужно его тащить. Сто килограммов живого, стонущего, безвольного веса. Аня поднырнула под него, ухватила за лямки разгрузки и поползла назад. Туда, где, как она надеялась, был хоть какой-то окоп.
— Ну давай, родной, — хрипела она, упираясь берцами в рыхлую, взрытую землю. — Помоги мне. Ногами-то работай, работай…
Кто-то кричал: «Ива, падай!». Она упала, накрыв парня собой. Рвануло метрах в двадцати, засыпало комьями и больно ударило по каске. Когда подняла голову, в ушах стояла густая, ватная тишина, сквозь которую пробивался тонкий, как комариный писк, звон, но она снова поползла...
Дотащила, скинула в блиндаж, на чьи-то подхватившие руки. Сама сползла по стенке окопа, тяжело дыша, ловя ртом воздух, пропахший сыростью и креозотом. Сняла каску — волосы, мокрые от пота, прилипли к вискам. Руки тряслись. Аня посмотрела на них — красные по локоть, в налипшей земле и какой-то трухе.
— Жить будет, Ив? — крикнули из глубины.
— Будет, — ответила она, сглатывая вязкую слюну. — Молодой. Должен.
Она достала флягу, сполоснула рот, обожгла горло ледяной водой. Потом вытерла лицо рукавом, размазав по щеке грязь. Посидела минуту, глядя в одну точку на бревенчатой стене. Сердце колотилось где-то в горле. Потом встала. Колени дрогнули, но устояли.
— Я назад, — сказала хрипло. — Там ещё наши.
И, не дожидаясь ответа, подхватила пустую укладку и полезла обратно, наверх, в серый вечерний свет, где снова захлопало и засвистело. Сейчас там, за бугорком, лежал ещё один. И ему, наверное, очень страшно и больно. А её голос, дурацкие сказки про дятла и весну, были единственным, что он мог сейчас услышать. И она должна успеть.